Уже в машине он то проваливается в бездну, то снова воскресает с жуткой слабостью и болью во всем теле.
- Мы можем спрятать вас, можем отвезти за город и…
- Они знают каждую дыру, куда я не сунусь. А где она - не знают… я сам ее еле нашел. Вези к ней.
- Плохая затея.
- Не начинай нудить, как Райский. Ты же не хочешь к нему в компанию.
- У Райского не еврейское место в раю. Меня туда не примут по пятой графе.
- Пятая графа исчезла вместе с Советским союзом. – слабо улыбаясь, прошептал и прижал руку к ноющей ране.
Гройсману везде мерещатся антисемиты, как Райскому в свое время заговоры сионистов.
- У некоторых пятая графа живет в мозгах и не кончается, даже с их смертью переходит в генах их потомству.
- Она…она называла тебя Гитлером… - и вместо смеха заскрипел, прикрывая глаза.
- Кто?
- Марина…, - и ее образ всплывает в воспаленном сознании, ее зеленые глаза, ее алые яркие губы.
- Тогда нам тем более туда нельзя. Это вражеское место.
- Можно, Грося, и ты сам прекрасно знаешь, что можно и нужно.
- Знаю…знаю. Никуда больше и не сунуться.
Потом он услышит ее голос. Среди всех других голосов, среди трупов, которые тянут к нему скрюченные, гнилые руки, среди мертвечины и страшных лиц, смотрящих на него с ненавистью и скалящих свои рты. Они тянут его в болото, тянут в трясину, глубоко в вонючую грязь, кишащую их гниющими телами и конечностями. Он кричит, но его голос не слышно, а там так темно, так зловонно…Пока вдруг издалека не доносится ее голос.
- Господи Иисусе Христе, сыне Божий, прости рабу Божьему Петру грехи вольные и невольные, осознанные и неосознанные и пошли ему выздоровление от тяжких недугов телесных.
Освети его лучами Твоими и благослови все пути к его исцелению. Во имя славы Твоей вечной и из любви к недостойному рабу Божьему Петру. Прости нас и помилуй. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь."
"За него никто и никогда не молился. И он сам никогда не знал молитвенных слов, никогда ни о чем не просил у бога.
Был истинным атеистом.
Но ее голос, такой тихий и проникновенный, он доносился и заглушал рык и ропот голосов мертвецов. Стирал эти жуткие лица, не давал занырнуть в черную жижу. Она словно тянула к нему свои руки, и он…он видел эти тонкие пальцы, видел, как они вот-вот коснутся его грязных, протянутых к ней рук. Недостойный…да, он никогда не был ЕЕ достоин.
А потом жуткое, перекошенное лицо Людмилы. Она улыбается гнилым ртом и манит его к себе, хватает за шею.
