Сердце зашлось и ухнуло в живот, выстукивая там морзянкой, то ли ""спасите"", то ли ""возьмите"".
Зато Глеб оказался более разговорчивым. Он ввинтился сбоку, чуть отстраняя приятеля, прошептал:
— Привет, Татьян Викторовна, — и вынул из моих ослабевших пальцев ключ. Открыл дверь кафедры, Давид шевельнулся, грудью заталкивая меня туда, в темноту. Я пошатнулась, и сзади талию тут же обхватили надежные теплые руки Глеба. Он прижался ко мне всем телом, сразу давая понять, что очень рад меня видеть, можно сказать, болезненно рад, потерся, как кот, вдохнул запах волос и застонал, еле слышно, но так, что мороз по коже продрал.
— Бляяяяя… Че ж ты делаешь с нами, а, Татьян Викторовна? Два дня. Два долбанных дня!
— Яааа… — я, уже ощущая, как подрагивают колени, как непроизвольно сжимаются бедра, в предвкушении, потому что мой организм, в отличие от запаздывающего мозга, уже прекрасно понял, что будет дальше, и хотел этого со страшной силой, все же попыталась сказать что-то внятное.
Но это вряд ли было возможно сделать, глядя в черные, невозможно горячие глаза стоящего напротив Давида.
Он был зол. Это прямо угадывалось во всем. В повадке, в руках, сжатых в кулаки и засунутых в карманы, в посадке головы, хищном наклоне, в, как всегда, непроницаемом лице восточного падишаха, с горящими углями глаз.
И он был возбужден. И это даже не угадывалось. Это прямо виделось. Потому что штаны он надел сегодня тоже спортивные, как и Глеб.
Я не смогла удержаться, опустила взгляд на внушительное доказательство его возбуждения, и, возможно! но не очевидно! — облизнула губу.
И тут же монолитная злая скала по имени Давид превратилась в яростного восточного дэва, быстрого и неотвратимого. Он шагнул ко мне и без разговоров впился в губы грубым подчиняющим поцелуем.
Я ахнула и все же подломила колени, повиснув прямо на руках Глеба, продолжавшего все сильнее и сильнее целовать меня, облизывать и кусать шею и плечи.
Ладони его без остановки оглаживали мое льнущее, отзывающееся моментально тело, сжимали грудь через блузку и спортивный лифчик, спускались ниже, чтоб впечатать со всего размаха бедра в себя, потереться, дать понять, что меня ждет.
А я и запротестовать не могла. Никто не дал мне такого шанса.
Все происходящее казалось каким-то диким сюром, сном, одним из тех, развратных, что снились мне раньше.
