— Таня, Таня, Таня… Ты сама-то чего творишь? Ты зачем так смотришь? Ты не понимаешь что ли нихрена? Реально не понимаешь?
— Что я должна понимать? — Я прекратила попытки вырваться, откинулась на спинку диванчика, отворачиваясь от Глеба, чтоб, без его жаркого дыхания, запускающего дрожь по всему, и без того еще не пришедшему в себя после наглого и вероломного захвата телу, дыхания, заставляющего кожу покрываться огромными мурашками. — Что вы ведете себя неадекватно? А? Вы звери что ли?
— Мы не звери. Просто ты не понимаешь…
Глеб все твердил и твердил, что я не понимаю, а я приходила в себя, постепенно осознавая весь ужас непроизошедшего, и мучительно стыдясь того, что было.
Нет. Если до этого я еще переживала, сомневалась, думала, то вот теперь я решение окончательно приняла. Все. Хватит уже.
Но я не успела озвучить ничего из того, что надумала.
Давид, видно придя в себя, заговорил. Как и в начале беседы, медленно и веско. Так, чтоб слова сразу дошли.
— Таня, я не прав…
Это уж точно!
— Я веду себя не как мужчина, мы себя ведем не как мужчины.
Как звери. Ты права. И мы… Поймем, если ты решишь с нами больше не… Разговаривать."
"— Эй, эй, эй! — Тут же вскинулся Глеб, давая понять, что не согласен, и показательно настырно сжимая мое бедро под столом.
Давид перевел на него взгляд. Тяжелый, словно камень, что стоит в сказках на развилке трех дорог. Тот самый, однозначный. Когда три пути, и все они не особо шикарные и легкие.
И Глеб замолчал. Скрипнул зубами, убрал медленно и неохотно руку.
Но не отсел, продолжая терроризировать меня своей возмутительно волнующей близостью и возбужденным ароматом молодого крепкого тела.
— Таня, — продолжал Давид, и акцент его резал по нервам похлеще вкуса его поцелуя, — мы поймем твое решение. — Глеб сдавленно выругался, — но не примем.
Чтоооо???
Я неверяще уставилась на Давида, и ощутила, совершенно на физическом уровне, как рядом расслабился и усмехнулся Глеб, сверля меня взглядом, в котором зарождалось веселье.
Я не успела задать уточняющий вопрос, принесли заказ.
Пришлось какое-то время ждать, пока раскурят кальян, расставят чашки и приборы. Давид затянулся, я опять, несмотря на остроту момента и дикость происходящего, залюбовалась невольно им. Очень ему шел кальян. Смотрелся Давид сейчас нереально горячо, как восточный падишах, молодой, сильный, мощный зверь, отдыхающий от трудов праведных. В гареме, ага. И я, в качестве наложницы, опускаюсь на колени, скромно опустив распутные глаза.
