Сладким, сладким жжением… И, вместо этого, еще сильнее насадилась на жесткие пальцы, уже вовсю хозяйничавшие во мне.
И застонала наконец-то, не в силах сдерживаться.
— Кончай, давай до хаты доедем, — взревнул Давид, не отрывая дикого разбойного взгляда от моих закатившихся в наслаждении глаз, — неудобно тут!
Глеб резко выдернул из меня пальцы, так, что я опять застонала, в этот раз от огорчения, облизнул подушечки:
— Сладкая, бля… — и мазнул ими меня по губам.
— Сука ты, Шатер! — зарычал Давид и впился в мой рот зверски, слизывая с губ смазку и сопя, как медведь.
— Приехали! — Глеб торопливо выскочил на площадку, открыл дверь и прошел в квартиру.
Давид, так и не оторвавшись от покусывания моих губ, занес меня следом и сразу же потащил в спальню.
Я была настолько взвинчена, настолько не в себе, что даже не обратила внимание на то, что все еще оставалась в сапогах.
Да мне никто и секунды не дал на размышление!
Пока Давид, стягивающий футболку и отбрасывающий ее куда-то в сторону прихожей, пожирал меня бешеным плотоядным взглядом, Глеб, у которого были спортивные шатны на резинке, которые достаточно было только приспустить, просто оттеснил его в сторону и, хрипнув невозможно повелительно:"
"— Я сначала! — навалился на меня своим немаленьким телом.
Сразу заслоняя собою весь мир, все пространство вокруг, огораживая меня своими руками, губами, бешено пробующими каждый сантиметр уже горевшей от возбуждения кожи, жесткими пальцами, дорывающими остатки белого платья, оставляющими меня совершенно голой, беззащитной перед захватчиками, глазами, серыми, острыми, как стрелы, с черными дулами зрачков, убивающих наповал, насмерть, окончательно, бесповоротно.
Я не поняла, в какой момент он оказался во мне, просто внезапно стало еще жарче, острее. Неожиданная боль от проникновения переплавилась в жестко-мучительное удовольствие, накатывающее волнами после каждого грубого подчиняющего толчка. Я запрокинула руки назад, пытаясь ухватиться за простынь, за спинку кровати, и неожиданно находя не опору, а повод для окончательного прыжка в бездну.
Потому что Давид оказался совсем близко, совсем рядом, поймал мои бестолково хватающие воздух пальцы и положил их на свой огромный, горячий член. И сжал, аккуратно водя вверх и вниз.
Ему не нужны были мои усилия, он все делал сам. Только пальчики мои наглаживал и стонал сквозь зубы, ругался по-своему, гортанно и грубовато, и я, не понимая его слов, только заводилась еще больше.
