Любимчик Эпохи

Идем!

Они поплыли вдоль потолочного плинтуса по длинному коридору с множеством дверей и остановились у палаты 261. Зара непонятно как оказалась внутри и позвала:

— Эй, кролик, сочись в замочную скважину, пока не умеешь проходить стены.

«Какой-то Льюис Кэрролл», — подумал Саня и попытался прошмыгнуть в то, что она называла скважиной.

— Да тут все замуровано! — возмутился он. — Двери открываются пластиковой картой!

— Вот тупой, ну спустись к щели на полу!

И правда, щель была огромной, и Саню буквально втянуло туда сквозняком.

На кровати, весь в трубках и датчиках, лежал человек, совсем не похожий на ангела. Шрамированное, обожженное солнцем лицо, опущенные веки, синюшные губы. С херувимом его роднили разве что светлые, как у девчонки, завитки волос, прилипшие ко лбу и шее.

— Правда он прекрасен? — спросила Зара.

— Мужик как мужик, чо прекрасного?

— Когда он спит, я целую его в губы. Знал бы ты, какие они нежные…

— Тьфу, гадость, — передернулся Саня.

— А когда он открывает глаза, то они голубые, как горные озера.

Он смотрит на меня и тихо спрашивает: «Ты — смерть?» А я смеюсь: «Нет, я Зара, твоя соседка!»

— А чо он умирает? Сколько ему?

— Тридцать один. В юности подцепил инфекционный эндокардит. Прикурил бычок после зэка. И вот теперь, спустя пятнадцать лет, такое серьезное осложнение.

— Откуда ты все знаешь? — спросил Саня.

— Да я лежу здесь уже год. Пошли ко мне в палату, соседняя дверь.

Следующая комната поразила Саню гораздо больше: на стенах висели пестрые ковры, подоконники были уставлены расписанными кувшинами и золотыми кубками.

С тумбочек и столиков свисали гроздьями куклы, мягкие игрушки, бусы, ленты. На единственной кровати, больше похожей на могилу Нуреева в Сент-Женевьев-де-Буа, покоилась восточная дева: с прозрачной кожей, огромными черными ресницами, безупречными бровями вразлет и абсолютно бескровным ртом. Рядом с ней на хромированной тележке стоял огромный, дробящий тишину насос. К нему из-под нижних ребер красавицы, разорвав белизну пластырей и бинтов, тянулись кровавые трубки от искусственного левого желудочка, который был внедрен прямо в сердце. Аппарат с упорством живого органа гонял по телу кровь, продляя мнимую жизнь. С каждым его механическим ударом на белом девичьем виске извилистая вена то набухала синим червяком, то безжизненно спадала, сливаясь с кожей. Рядом с красавицей сидела почерневшая, почти одного цвета с хиджабом, мать и держала ее за руку.