Любимчик Эпохи

Иногда шмат с торчащими волосами травы крепко прилипал к деревянной подложке, но чаще, особенно когда дело доходило до верхней части стены, дурью шмякался на пол, забрызгивая всех коричневой склизкой жижей. Бабка с матерью смеялись, счастливая Златка, не награжденная меткостью, пуляла глину куда попало — процесс занимал ее больше, чем результат. Через час-другой у рыжей троицы ныли руки, а плечевые суставы пеклись пригоревшей кашей в казане. Анна Степанна, соседка, в ситцевом гороховом платье с загорелыми коленками, вплыла в сени, насмешливо качая головой и удивляясь неловкости Корзинкиных.

— Эй, девки! — Она проглотила исполинский зевок: — Кто ж так стены-то мажет?

Анна Степанна зачерпнула раскатанной, будто скалкой, ладонью говноподобное месиво и, размахнувшись, запустила шматок прямо под потолок:

— Э-эх, епт твою мать! — И глина намертво схватилась с шершавой древесиной. — Видали, дурехи? Кто же без мата-то цемент мечет? Он же держаться не будет!

Хохоча, срывая животы, ругаясь как сапожники, Корзинкины вывели процесс на совершенно новый уровень.

Сопровождаемые матюгами лепехи летели точно в цель, ложились ровно и ладно. Соседка, умиляясь, заливаясь смехом и слезами, вела соревновательный подсчет между лучшими стрелками и мазилами, пока не обнаружила собственных кур, гуляющих в огороде Корзинкиных.

— Кыш, бледи! — вскинулась она и улетела вслед за несушками, срывая по пути хворостину из мощного как баобаб ревеня.

Потом, зимой, в морозы, Златка водила ладонью по уже побеленной стене и чувствовала тепло травы и глины, будто в эту кашу, разляпанную под матерок на стенах, было замешено и августовское солнце.

Иногда она прикладывала к мазанке ухо и слышала звуки лета — топот ног по горячей земле, колыхание легкого платья, плеск мелкой вонючей речки, куда прыгала с разбегу в одних трусах, и квохтанье абсолютно целомудренных соседских кур, к которым незаслуженно Анна Степанна обращалась «бледи мои»."

"А уж как пылала потом эта солома… В раскаленном аду глиняная обмазка осела черным пузырчатым порошком, а сухая, вкрапленная в нее трава полыхала, разрывая легкие Нюры и Зинки едким смертельным дымом.

Это пламя, этот крик горящих заживо бабки и матери врывались в сон полоумной Эпохи каждую ночь. Ее сознание уже дало сбой, внешний мир не обременял старуху своими законами, причинно-следственные связи были разрушены, но огонь, чудовищный огонь мытарил ее бесконечно.