Любимчик Эпохи

Мысленно Златка воспроизводила весь процесс: подавала воду в котел цистерны, шестьдесят пять градусов, не больше, нагнетала нужное давление пара, разогревала фосфор, спящий этажом выше под слоем ледяной воды (а зимой под хлористым кальцием), как старого деда под ватным одеялом, заставляла его плавиться, нежиться, превращаться в жидкость и вытягивала насосом в мощный трубопровод, ведущий в заводские цеха. Под сладостный, привычный шум она провалилась в глубокий сон, в федотовский старый дом, где бабушка грела молоко, а мама резала на столе горячий черный хлеб с глянцевой корочкой, посыпала его солью, натирала сальцем и приговаривала:

— Чесночку не хватает, эх, чесночок не помешал бы!

— Да сколько угодно! — смеялась Златка, доставая из кармана фартука упругие сочные дольки чеснока и подбрасывая их в небо, точно воздушные шарики, — у меня много, очень много, ууууоооочень мнуооого…

Ей показалось, что две дольки попали в ноздри, и каким-то непонятным хлопком их раздавило прямо на слизистой.

Защипало глаза, чесночный запах пробил до мельчайших альвеол, до щиколоток, до судорог. Златка вскочила, не соображая, где сон, где реальность, пытаясь захватить ртом воздух, как карп на песке. Через секунду, когда хлопки взрывов начали сотрясать стены, а чеснок стал рвать нёбо, она осознала: на разгрузочной произошла авария. Фосфор пробил конструкцию и соединился с горячим воздухом. Толкнув ногой дверь, Златка выбежала в коридор и рванула к выходу в сторону железнодорожных путей. Она мечтала о двух вещах: увидеть, как полыхает любимый элемент, и ощутить, как умирает в утробе нелюбимый ребенок. Ярко-зеленое пламя, представшее перед ней на расстоянии двухсот метров, сжирало все на своем пути. Это было завораживающе. Даже громовержец Зевс со своими потугами родить молнию казался салагой в сравнении с этим разгневанным исполином. Златке свело челюсть, перекосило глаза, и она, теряя сознание, рухнула на колени — как и положено верующему при виде Бога во плоти.

Рвота была неукротимой. В больничной палате, где она очнулась, стоял таз, похожий на тот, которым она лупила Фаню, и Златка изрыгала в него кровавую массу с небольшой примесью еды.

Ребенок изнутри отчаянно молотил руками и ногами в живот, словно заживо погребенный в крышку заколоченного гроба. В проеме двери стояли главврач заводской больницы и главный инженер «ХимФосфора». Они разговаривали под жуткие звуки блюющей Златки, пытаясь ее перекричать. Наконец рыжуля откинулась на подушку и затихла.