Второго достойного мужчину в моей жизни. Первым был мой отец, настоящий отец. А второй – он, мой названный брат. Случилось это так.
Шла третья неделя этой каторги под названием «жизнь в интернате». Как мне было плохо… Как плохо… Я всю жизнь жила дома, я даже в оздоровительные лагеря не ездила никогда! А тут – общая палата, общий душ, туалет… Приходишь – а замок с твоей тумбочки сорван, вещи валяются, что-то растоптано, что-то украдено. Сидишь читаешь – а книжку вырывают из рук. «Что я вам сделала?» – спрашивала я у них тогда.
«Пожалуйста, оставьте меня в покое!» Я с ними пыталась разговаривать.
Я же говорю, дурой я тогда была. А они смеялись. И продолжали.
«Знаешь, чем люди хуже животных? Животные поступают, как им велят инстинкты. Нападать стаей или добивать раненое животное, или убивать нежизнеспособное потомство, или выгонять из стаи того, кто на них непохож. Не потому, что они злые или подлые. Это их природа, ну, вот, как шерсть, перья, хвост там… А люди, люди – ЗНАЮТ. Что поступают плохо, что так нельзя.
И всё равно делают. Потому что могут. Потому что хотят. Потому что не накажут. Люди – самые мерзкие в мире создания и есть только один способ выжить. Стать хуже всех.» – вот так говорил он, мой брат.
Это верно. Прав ты, неправ, честно ли, нечестно, добро, зло – ничего этого нет. Важно, есть ли у тебя силы сопротивляться, и как далеко ты можешь зайти в своём сопротивлении, не оглядываясь.
Её звали Ира, а вот фамилию не помню. Смутно помню её глаза – большие, но как-то очень широко расставленные, с редкими ресницами, на которых повисали комки туши, осветлённые до желтизны волосы и пирсинг в носу.
Как стразовый прыщик. Я не знаю, что я ей сделала, – да ничего я ей не сделала! Никому я ничего тогда не сделала!!! Я просто была новенькой, я хотела, чтобы меня не трогали, дали побыть наедине с собой, со своими мыслями… Дали быть такой, какая я есть. Но это никого не устраивало. Мне казалась, она меня ненавидела, хотя сейчас думаю – да не было там ненависти. Просто надо кого-то травить.
Ей, в общем-то, может и плевать было, ну, ещё её бесило, что я не матерюсь и грамотно разговариваю.
Что она там мне говорила тогда, на лестничной площадке, когда из узкого окна падал холодный солнечный луч? Я не помню. Тогда я впервые почувствовала её.
Ненависть – не слово, это сила.
А эта Ира развернулась и пошла по лестнице, вся довольная тем, что довела меня, тринадцатилетнюю дурочку, до слёз, до жалких всхлипов с соплями вперемешку.
