– Откройте окно, ну и вонь…"
"Из окна потянуло холодом и гарью – малолетки из шестого сегодня днём подпалили какую-то старую покрышку.
– Вставай, блядь, ну!
С третьего раза ему удалось сначала встать на колени, потом на ноги. Азаев трясся, мерзко всхлипывал, смотрел в пол. Кажется, вот-вот заревёт. И тогда ему пиздец. Изуродую, нахуй! Ненавижу, когда плачут. Особенно пацаны. Он хрипел, шмыгал, трясся – но не ревел.
– Чё застыл? Забыл, что дальше? Снимай давай! Давай-давай или жалко? Так ты её и так всю изговнял.
Продолжая трястись, он начал снимать свою футболку. Пижонскую, с молнией под горлом... Кто-то выпнул из угла металлическое ведро.
– Быстрей, че как неживой?!
Я не смотрел, как он наливает воду в ведро, просто слышал, как грохочет струя о жестяные стенки. Я не смотрел, как расплывается в воде уже загустевшая кровь. Я смотрел в открытую форточку, на кусок тёмного неба, пахнущего холодом и гарью. Таримов вертел камерой, пытаясь заснять во всех подробностях, как его бывший друг отмывает собственной футболкой пол от крови и блевотины.
Своей крови и блевотины. Мне хотелось поскорее переодеться, мне не нравилось, что на одежде чужой запах, казалось, кожа чесалась не хуже, чем от той дряни, которой обрабатывают рубашки в прачечной. Я потрогал карман, где лежал кулон Макса. Хорошо, что он такого не видит, – Макс.
Конечно, футболкой из синтетики много не намоешь, Азаев только размазывал да разливал воду, все вжимались в стену, чтобы не замочить ноги в этой гадости.
– Ты понял? Только рыпнись теперь… – Таримов что-то ещё втирал Азаеву, а тот стоял, весь перемазанный в крови и соплях. Опущенный. Чмо. Не человек.
– Ну что, всё? Тогда мы валим, сам с ним тут возись дальше. Я ушёл.
В своей комнате я открыл окно и, высунувшись до пояса, смотрел на небо. Обычно после таких дел я чувствовал себя, наверное, счастливым и прямо-таки умиротворённым. Обычно я потом расслабленно курил, вспоминая произошедшее и так и сяк, закрывая глаза, чтобы, как кино, пересмотреть.
А сейчас я, перевалившись через подоконник, держа в руках мерзко тёплую, по сравнению с ледяным февральским воздухом, банку «джин-тоника», имеющего, по авторитетному мнению Макса, с настоящим джин-тоником столько же общего, сколько «ты, Стас, с классическим балетом», сварганенного из чуть ли не технического спирта и химических отходов и, выворачивая голову, смотрел туда, где светлая муть по краю неба обозначала Москву.
