Рывком задираю от бедер до живота.
Она изворачивается. Полностью стянуть не позволяет.
Впиваюсь губами в ее грудь. Через кружево. Слегка прикусываю. Заставляю Катю вскрикнуть. Дернуться, но уже совсем иначе. Подцепляю тонкую ткань зубами. Руками крючки расстегиваю, все лишнее убираю. Мешает мне эта блядская тряпка.
Хочу голую кожу чувствовать. Везде. Кожа к коже хочу. Ее всю. Этим и занимаюсь. Так Катю зацеловываю, что она забывается. От напора моего теряется. Подрагивает.
Между ключиц ее припечатываю. По ребрам ртом прохожусь.
К животу. А потом снова наверх. Прихватываю соски. Пальцами дразню. Языком. Зубами царапаю. Совсем слегка.
Кайфую от того, как она мурашками покрывается. А когда ее испарина прошибает, вообще, улетаю.
Все это только сильнее голод внутри растравляет.
Жажда у меня по ней. Дикая. Такую не утолить.
— Что ты творишь, — бормочет она. — Что ты…
Что надо.
Потребность животная. Запредельная. Насытиться невозможно. Покрываю губами каждый миллиметр. А мало мне. Мало всего этого.
Просто пиздец.
Она уже сама не замечает, как позволяет себя полностью раздеть. Стянуть вязаное платье нахрен. Содрать остатки кружева с груди.
Прогибается. Позволяет зайти дальше. И сама на порыв откликается, забывается, разрешая утянуть себя глубже.
Пьянеет моя Катя. От поцелуев. От ласк. От того, как я всю ее вылизываю и вытрахиваю языком. По новому кругу. Жестче. Мощнее.
Блядь. Она у меня теперь не протрезвеет. Не дам.
— Демьян, — шепчет.
Как выстрел. В упор.
Нависаю над ней, опираясь на крепко стиснутые кулаки.
Затуманенный взгляд скользит по моему лицу. И вниз.
— Ты, — выдыхает она.
И будто зависает, глядя на свои собственные ладони, судорожно сгребающие края моей расстегнутой рубашки.
Ресницы дергаются. Глаза распахиваются шире.
Она точно не вполне осознает происходящее. Не понимает, что пару секунд назад сама тянула за эти пуговицы, расстегивала их, вела пальцами по моим плечам.
— Ты, — повторяет.
Дышит прерывисто. Шумно.
Хочет меня прервать.
На хуй послать. Но видно, все эти фразы забиваются в горле. Узкие ладони резко отпускают полы рубашки, рывком перемещаются к моему лицу. Застывают.
Врежет?
Пускай.
Заслужил. От нее и не такое заслужил. Знаю.
Только она не делает ничего. Замирает. И тогда я сам свое лицо на ее раскрытые ладони роняю.
Скользит пальцами по скулам. Медленно. Нервно.
А меня кроет.
Блядь.
— Прости меня, Кать.
Как в лихорадке.
Ноги ее расталкиваю, раздвигаю шире своими бедрами.
