Вскоре он снял ботинки, и Николай Арнольдович с негодованием почувствовал запах пота от его маленьких ног в светло-серых носках."
"– Плиз, – беспокойным настойчивым голосом сказал сосед, обращаясь к стюардессе и блестя слишком ровными и слишком белыми зубами. – Мне, плиз, джус томато. Энд айс, анд а лемон[1].
«Рогожин!» – вдруг подумал Николай Арнольдович, засовывая под голову подушку и отворачиваясь к окну.
Через час в самолете погасили свет, и Николай Арнольдович закрыл глаза, твердо намереваясь заснуть.
– Икскьюз ми[2], – громко сказал сосед. – Как лайт[3] вам? О’кей?
– Пожалуйста, – сквозь зубы ответил по-русски Николай Арнольдович.
Рогожин так и подскочил:
– Эк! Русский! А я-то уж думал, что американ!
– Я русский только по происхождению, – сухо объяснил Николай Арнольдович.
Черные глаза соседа бешено и весело загорелись:
– И как же? С нацистами вместе?
– Нет. Раньше. От большевиков, – неприязненно ответил Николай Арнольдович, злясь, что его насильно втягивают в разговор.
– А, это годится, – успокоился Рогожин.
Глаза его погасли. – Я тем бы, которые щас уезжают, тем ноги бы всем обломал!
Николай Арнольдович приподнял брови:
– За что? Чем они вам не угодили?
– А тем, что одна вот такая, из этих, мне дочку взяла увезла! Сюда, к вам, тут, в Штаты!
– Чью дочку взяла увезла? – невольно повторил Николай Арнольдович.
– Мою. Чью еще? Нашу дочку. С евреем связалась, и все. Отвалила.
Николай Арнольдович делано зевнул, но Рогожин словно бы и не заметил.
– Приятно знакомиться, – сказал он и, заскрипев кожаным пиджаком, развернулся к Николаю Арнольдовичу всем своим крепким, коротеньким телом.
– Я Велешов Гена, Геннадий.
– Брюллов, Николай, профессор русской литературы, – пробормотал Николай Арнольдович.
– А я бизнесмен, – засмеялся Велешов. – Из Томска. Торгую лесами. Бывали у нас-то, в Сибири?
– Нет, мне не случалось.
– А вы приезжайте! У нас все путем там, не то что в столицах. Народ у нас крепкий, с деньгами, веселый. Вот я, например: дом в городе, дача, машины.
Три штуки. Люблю, не скрываю. Чем плохо? Прислуга, шофер, повариха. Короче, живем – не зеваем! Не будь я таким мудаком, так бы… – Он вдруг искривился и скрипнул зубами. – А я вот мудак! За то и плачу вот, что все по-мудацки!
Николай Арнольдович слегка сморщился:
– Ну, что вы заладили! Всяко бывает…
– Бывает-то всяко, да вот не со всеми! – живо откликнулся Велешов. – Женился я, вот что! Приехал в Москву, там дружки, трали-вали.
