Любовь - яд

Завидев меня, все же присвистнул, но конвоир его тут же одернул, усадил на стул.

— Сестричка…

— Анна Николаевна, — поправила я и принялась разбинтовывать его голову.

— Анечка, поосторожней, а то…"

"— Анна Николаевна, — снова настойчиво сказала я и полностью сняла бинт.

На лбу у раненного виднелась ссадина, явно от удара кулаком.

— И кто вас так? — не удержалась я.

— Шел, поскользнулся, упал, а очнулся — гипс, — больной заржал.

— Очень смешно. Не крутитесь, не то в глаз йодом попаду, а это не приятно.

Он тут же притих, а потом снова тихо сказал:

— Эх, ручки-то какие нежные, я согласен каждый день падать.

— Еще раз упадете, я вам от падучки уколы назначу, на пятую точку неделю сесть не сможете.

— Да ладно!

— Обещаю.

Ветлицкий притих, а я смазала рану и разбинтовала руку, на локте виднелся порез.

— Вы что на мясорубку упали?

— Вроде того, — он снова заржал, и я намеренно вылила на рану побольше йода.

— Щиплет ведь, ваткой нельзя?

— Можно, если болтать перестанете.

За дверью послышались тяжелые шаги, и я услышала голос Артура. Бутылочка с йодом дрогнула в руке, и жидкость пролилась на робу Ветлицкого.

— Какие к черту анализы? Я в больничке год не был, как с карантина вышел.

— Ты мне поговори, Чернышев. Семеныч сказал: на укол и на повторный анализ. Ему лучше знать.

Я попыталась взять себя в руки, сердце билось как бешенное прямо в горле. Пальцы вспотели, и бинт выскальзывал из рук. Я уверенно заматывала руку Ветлицкого, а он с любопытством на меня посматривал.

Снова услышала голос Чернышева и закусила губу так сильно, что от боли скулы свело.

— Что за бред? Какие уколы? Я…

Дверь распахнулась, и я почувствовала, как резко перестала дышать. Воздух тут же раскалился добела, наэлектризовался, завибрировал.

— Семеныч, это что блин тако… — пауза. Выдох. Сердце бьется у меня в горле. — такое..е..е?

Артур увидел и застыл на пороге. У меня заняло ровно секунду прийти в себя и продолжить бинтовать Ветлицкого.

— Анечка, туго бинтуете, — сказал тот, а я снова подняла глаза на Артура и тут же опустила.

Он застыл, казалось, у него отнялся дар речи, а я мысленно умоляла его перестать на меня смотреть. Прекратить немедленно. В его взгляде можно было прочесть слишком много. Он должен перестать. Господи, пусть он перестанет. У меня от напряжения болел каждый мускул, пальцы отказывались гнуться, а слезы подступали к горлу комом, и я их глотала, умоляя себя успокоится.