Он устал, почти не спал и злился.
Тайник они нашли, подивившись мудрости покойного Игоря-Олега, но указания в нем были совершенно непонятны, и ясно, что без Василия Корнеевича в послании не разобраться.
Он просидел в архиве весь день, мало того, пришлось обращаться к Деду, чтобы получить разрешение. Дед, конечно, умница, присмотревшись к Сергею, сразу расщелкал, что он ввязался в какое-то непростое дело и уже взял интересный след, лишних вопросов не задавал, но мягко потребовал доложить детали. И хотя Кнуров давно уже не был его подчиненным, «сынком», как их всех называл генерал, но докладывать все-таки пришлось.
Да к тому же пришлось принимать в офисе срочного клиента, и хоть не любил Сергей совмещать дела, но иногда приходилось.
Кнуров поймал себя на том, что торопится, и сбавил скорость.
Он хотел видеть Нику, ее зеленые глаза, слышать спокойный, с придыханием голос, паузы между слов, эти летящие прядки волос, еле уловимый вишневый запах, вызывающий воспоминания о греховном наслаждении вишнево-коньячного шоколадного вкуса.
«Нет, нет, Матерый, это не для тебя! Кнуров, ты сбрендил! – вел он серьезный диалог с собой. – Никаких западаний. Ожиданий! Чур меня, чур!»
С этой Вероникой невозможны отношения, к которым он привык. Никакого легкого постельно-разговорного жанра, никаких отстраненно-безнадежных «я позвоню».
Она другая. Просто другая, и все, – слишком настоящая, умная и правильная девочка, из разряда тех, от которых он как раз держался на максимально возможном расстоянии.
Он битый-перебитый мужик – свободный «ходок», циник до костного мозга.
«Вот и нечего туда лезть! Между прочим, она тебя и не приглашала!»
Кнуров уволился в запас, когда приперло совсем уж по самое «не могу!» – вот именно по это самое он и не мог видеть и терпеть – глупые, преступные приказы, обусловленные высокой политикой, а чаще просто тупостью и бздением штабных начальников или большими деньгами, не мог видеть, как из-за этого гибнут молодые пацаны и разваливается армия. И много-много всякого дерьма той же направленности, о котором ни вспоминать, ни думать не хочется и тем паче становиться участником.
Уволился сразу, не рассуждая."
"После одного из инцидентов с таким вот дерьмом штабным, хотя и прекрасно понимал, что для него нет ни места, ни какого-либо дела на гражданке. Он ничего другого не умел и при любых условиях оставался «спецурой» с подготовкой, закрепленной на уровне рефлексов и интуиции.
Да и хрен с ним, хоть дворником пойду, решил Кнуров.
