Не успел Ла Вей войти в кабинет, как туда ворвалось настоящее муслиновое торнадо.
Филипп заворчал, когда она обхватила его торс. Его руки оказались в ловушке ее объятий. Из ее уст лился невнятный поток яростных и встревоженных французских и английских слов вперемежку.
– Боже мой, Мари-Элен, – проворчал Ла Вей сквозь зубы, вырываясь из ее тесных объятий. – Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?
Отпустив его, Мари-Элен отступила назад.
– Где у тебя болит, братец? Чтобы я не ударила тебя по этому месту, – произнесла она, не отвечая на его вопрос.
– Да почему ты решила, что должна ударить меня?
– Ты не сообщил мне, что был ранен и находился на грани жизни и смерти, Филипп. Я уже не ребенок! Неужели ты считаешь меня настолько жестокосердной и пустой, что, по твоему мнению, я вижу в тебе только дерево, с которого можно трясти деньги? Те деньги, что ты мне прислал, я потратила на дорогу сюда, а не на платья. Я все устроила сама. Видишь, ребенок не смог бы этого сделать. Это совсем просто. Я отдавала людям приказания, вот и все.
– Она взмахнула руками. – Не знаю, почему, но они делали то, о чем я просила.
Ла Вей знал, почему. Его сестра красивая, властная, очаровательная и упрямая. Да, он недооценил Мари-Элен. Сейчас, когда он смотрел на нее, ему казалось удивительным, что он ее недооценивал. Как заметила Элайза, она – его сестра.
– Боже, но каким образом ты узнала о головорезах в Лондоне? – Ла Вей был уверен, что дед ни за что не рассказал бы Мари-Элен об этом.
– Все это было в твоем письме.
Ты забыл? Ты был ранен в голову? – Вынув из кармана письмо, она потрясла им перед Филиппом, словно это был королевский указ."
"Только его сестра могла выйти сухой из воды, спросив у него таким тоном: «Ты был ранен в голову?» Хотя на самом деле ему было даже приятно услышать это.
– Про это было в моем письме?… – недоуменно начал Филипп, но почти тут же осекся. – Дай-ка мне его, пожалуйста!
Выхватив у Мари-Элен листок, Ла Вей пробежал глазами последний абзац:
«Я уже поправляюсь после нападения головорезов в Лондоне.
Многие части моего тела все еще ноют от боли и, возможно, уже никогда не будут такими, как прежде, но я даже благодарен этой боли, потому что мог запросто умереть. Находясь у порога смерти, я думал о тебе и скучал по тебе, Мари-Элен, потому что ты всегда была хорошей сестрой».
Святой Господь! Это уже слишком! Он так и представлял себе, как Элайза смеется, выводя пером эти строки. Вот ведь шалунья.
Он никогда бы не был таким сентиментальным.
