— Мерзавец!
— Прохвост!
— Понял, — поднял я руки, — всего вам доброго.
Развернулся и начал спускаться вниз по лестнице, а спустя секунду вздрогнул, когда дверь за моей спиной захлопнулась с оглушительным стуком.
Вышел на улицу. Опустил руки. Откинул голову назад и прикрыл глаза, ловя первые капли сентябрьского дождя. А затем выхватил мощный, болезненный, почти нестерпимый удар туда, где, неистово трепыхаясь, билось моё сердце.
Это было оно — беспросветное отчаяние.
Потому что я отчётливо понял, что всё — ничего больше не будет.
Ни Леры в моей жизни. Ни нас. И эти жалкие попытки обелить себя в её глазах просто смехотворны. И ведут в никуда.
И я не знаю, как добрался домой. Как-то, блядь.
Разделся. Что-то сожрал, не ощущая вкуса. А потом достал бутылку из бара и накидался.
Я пил всю субботу. И всё воскресенье тоже пил. В понедельник, вторник и так до самого четверга, забил на работу и да, тоже безбожно и самоотверженно бухал. Как чёрт.
И плевал я с высокой горы на незатыкающийся телефон. В какой-то из дней он просто разрядился и наконец-то заткнулся.
А я блаженно выдохнул и продолжил свой расчудесный алкомарафон.
В пятницу в состоянии нестояния вышел и снял в банкомате максимум наличности по возможному лимиту. Поднялся к себе, раскидал эти сраные бумажки по кровати, а потом сделал то, что советовала мне Лера. Упал на них и заржал, как конченый имбецил.
К вечеру упоролся настолько, что непослушными пальцами написал на листке бумаги «ёбаная жизнь», а затем поплёлся с ним в, оборудованный в отдельной комнате, спортзал.
Там, придурочно прихихикивая и, матерясь как сапожник, я приклеил этот листок к боксерской груше и начал планомерно её избивать, не забывая периодически прикладываться к горлышку бутылки с сорокоградусным пойлом.
Вот, где-то здесь меня и настигло разочарование века. Потому что неожиданно на пороге спортивного зала появились Ветров, да так и замер, облокотившись плечом на дверной проём.
— Как… ты… тут? — это всё на что меня хватило.
— Дал твоему консьержу на лапу.
А дверь у тебя была открыта, если что.
— А да, я ходил же… денюжки снимать, — и эпически икнул, а потом заливисто рассмеялся, поражаясь комизму ситуации.
Отвлекаюсь, бью корявую двоечку по груше, а затем прямым ударом с ноги туда же, но сила притяжения на этот раз побеждает меня, и я всё-таки заваливаюсь на маты. И начинаю ржать.
Хотя совсем не чувствую веселья. Даже близко."
"Напротив! Меня что-то душит изнутри. Мешает дышать полными лёгкими.
