Никогда! Я лучше землю буду жрать, чем прогнусь под весь этот позор.
Да, мне тогда, смотрящей ему вслед, хотелось лечь и сдохнуть. Но мир жесток и полон дерьма, так что мне пришлось смириться с реальным положением дел, а затем уползти в свою нору, накрыться одеялом с головой и выть. Выть навзрыд, сходить с ума от тоски, боли и обиды, но пройти все круги ада с честью и в одиночку, напрочь игнорируя расспросы старушек. И только верный Мяус, чувствуя мою агонию, сворачивался рядом в клубок и, громко тарахтел, безмолвно даря мне свою кошачью поддержку.
На работу не могла ходить неделю. Вообще всё застопорилось — ни есть, ни спать, ни соображать. Ни дышать! Мозг просто разложился в бесформенную массу, неспособную думать трезво. А я сама превратилась в один зудящий нерв, которому нон-стопом было мучительно больно. И каждый день мне казалось, что хуже уже быть не может.
Но наступал новый день — и агония не просто продолжалась, а усиливалась в геометрической прогрессии. И единственное, что я могла делать в то страшное для меня время — это лежать, смотреть в одну точку и плакать.
На большее я была просто неспособна.
Даже тупо отрубиться от болевого шока, и то не получалось.
Где-то посреди этого ужаса мозги неотступно бомбардировала паника, потому что казалось, что я настолько сильно полюбила Шахова, что никогда не смогу пережить наше расставание, а яд предательства будет вечно разъедать меня снова и снова. Облегчение приносило лишь спасительная ненависть.
И только она одна помогла мне выкарабкаться из того персонального чистилища, в котором я оказалась заперта по вине предателя.
Я могла и жизнь за него отдать, а он вонзил мне нож в спину…
Самостоятельно встать с постели я смогла лишь через неделю после нашего разрыва. Дошла до душа и взглянула на себя в зеркало. Почти потеряла сознание оттого, что увидела труп. Ходящий, высохший, осунувшийся. Затем встала на весы и похолодела от шока — я критически похудела, став похожей на скелет, обтянутый кожей.
Вот во что меня превратила грёбаная любовь.
И я поставила себе за цель выкорчевать её из своего сердца навсегда. С диким скрипом, но вернулась на работу. Заставила себя есть. И спать.
А ещё я пресекала любые попытки престарелых сестричек заговорить за мной про Шахова. Его имя было теперь под грифом «секретно». Неназываемый! И только в мыслях я разрешала себе изредка воскрешать образ прекрасного, но жестокого красавца. Чуть заглушить вой скучающего сердца. Прореветься. И жить дальше.
Монотонно. Бесцветно.
