- Твоя рука обнаглела, - сглатываю, почти растерзанная на куски от понимания того, что нахожусь в миллиметре от пропасти.
На мне из белья только трусики. Все!
- Какая именно? – укус в шею, - Эта?
И вдруг лиф моего сарафана настойчиво потянули вниз, обнажая сосок.
Почти гневно на него заорала. Почти! Почти вскочила на ноги. Почти убежала.
А потом резко зажмурилась, свела судорожно ноги и схлопотала жаркую молнию вниз живота, когда его пальцы накрыли вершинку моей груди.
Слегка сжали ее. Потянули. Ущипнули.
Довольное урчание – это его ладонь взвесила тяжесть и снова набросилась терзать напряженную ареолу.
А у меня все внутренности скрутило узлами.
- Или эта? - замурлыкал он мне на ухо, пока его левая рука настойчиво разводила мои ноги в стороны.
Раз – и они уже не лежат на лежаке, а стоят по обе стороны от него, открывая Данилу доступ ко всему.
Боже!
- Эта, да! – дергаюсь я, но он неожиданно крепко перехватывает меня под живот и тянет назад, продолжая ласкать мочку губами, целовать и покусывать.
А у меня перед глазами вдруг четко встает картинка того, как мы разнузданно расположились на этом лежаке.
Мои ноги разведены, подол сарафана задран, оголяя нижнее белье, а лиф сдернут вниз, полностью выставляя на показ правую грудь. Соски напряжены – один бесстыже просит ласки, второй топорщит ткань, выдавая меня с головой.
- Я их уберу, только не убегай, - носом ведет по моей скуле.
А у меня в груди сердце тихо стонет, работая на износ. Ему тяжело качать кровь, потому что в ней столько всего взрывоопасного, что кажется – чиркнешь спичкой и мне конец.
Я просто вспыхну и расплавлюсь!
Его зубы смыкаются на моей нижней губе и чуть ее оттягивают. И меня прошивает очередной разряд через позвоночник.
Выгибаюсь в его руках и понимаю, что жду его поцелуя.
Боже, да! Я хочу почувствовать, как это. Один раз! А потом забыть навсегда.
- Убирай, - шепчу сбито, вот только мои веки, в противовес моим желаниях, сами собой захлопываются.
Слышу своё сбитое дыхание. И его тоже.
Плыву…
- Сейчас, Лер.
Сейчас все будет.
И он убирает свои руки с моего тела, а потом поднимает их ладонями вверх, будто бы демонстрируя, что может остановиться.
А мне вдруг становится голодно. И холодно.
Облизнулась, сглатывая, а потом тихо пискнула, потому что он всего лишь поменял руки местами. Вот только Данил больше не набрасывался на меня, а лишь, едва касаясь, заскользил, казалось бы, по каждому миллиметру моей кожи.
Убрал с затылка волосы. Подул, раздувая во мне угли. Прикусил.
