Любовница своего бывшего мужа

— Откуда?

— Вечером поздно возвращался.

— О, господи.

— Да, не только девочкам опасно, оказывается. Хотя, может, не стоило светить последний айфон.

Он смотрит на меня жадно и жарко, а я смущаюсь. Вот здесь складки, а здесь животик, и грудь почему-то не стоит как в двадцать два.

Закрываюсь руками, но он отводит их, и я вижу, как его член дергается и мгновенно наливается кровью, и твердеет, хотя только что мы закончили очередной раунд и собирались в душ, пока не увлеклись топографией кожи.

И эта его реакция меня утешает почему-то.

Я начинаю чувствовать себя красивой даже без зеленого платья, без туфель на каблуках, без чулок…

Такой, как есть, естественной и несовершенной.

Наверное, именно в этот момент я наконец верю, что он и правда все еще любит меня.

— Жил с кем-то?

— Лесь…

— Да брось. Расскажи.

— Она была очень набожная. Между нами всегда был ее золотой крестик. Всегда, Лесь, представь. Хотели пожениться и обвенчаться, чтобы не жить в грехе.

— Что же вас остановило?

— Представь себе, исповедь.

Кто же знал, что там тоже надо говорить то, что от тебя ждут, а не от души? Я и сознался.

— В чем.

— В тебе…"

"Моя очередь была его будить так, чтобы ночь перешла в день самым приятным способом. Он начинал стонать, еще не проснувшись, и мой язык, порхавший по шелковой коже, управлял этими стонами, делал их чаще, когда щекотал уздечку, делал их ниже, когда накрывал головку, а когда я впускала его в рот целиком, Антон содрогался, и тут уж просыпался. Сразу переставал стонать, как будто запрещал себе.

Ничего, я орала за двоих.

Когда он трахал меня пальцами, поймав прямо на лестнице, на полпути с первого этажа на второй с ведерком мороженого и я просила еще, добавить еще пальцев, продолжать, а он утверждал, что больше не поместится.

Когда он превращал мою грудь в десерт, выкладывая это мороженое на соски, болезненно твердевшие от холода, а потом накрывал их горячим ртом.

Когда я голая встречала его с работы и ловила прямо в саду — затянутого в темно-синюю рубашку и идеально сидящие белые брюки.

Набрасывалась прямо там, требуя немедленно доказать мне — что доказать? — все! И он доказывал, нагнув прямо на деревянном садовом столе, и шершавая поверхность оставляла ссадины на моей коже, но это тоже было так сладко.

А потом мы снова рассказывали истории о своей жизни, словно пытаясь достроить то, что происходило порознь, но пряча от другого то, что не надо было знать. Он прятал женщин, я прятала отсутствие мужчин.