Но с этого времени, сказывают, в Риме такой вот обычай процветал: прежде чем в Ватикане какого Папу Римского на трон посадить, на менее престижный стульчик он должен сесть, с круглой дырочкой посередине, а дьякон снизу рукой осязает его естество. Что и говорить, метод этот оказался хорош, действенен, ведь с этой поры ни одна баба в Римские папы не пролезала.
О сладострастии высочайших служителей храма божьего, не ограничивающих себя в плотском чувстве, история наслышана немало. И их истории — одна другой похлеще.
Кардинал Родриго, имеющий пятерых детей, долгое время находился в плотской связи с некоей Розой Ваноцца. В шестьдесят лет его страсть не только не утихает, но приобретает все более изощренные формы. Ему хочется кровосмешения. И вот, оставив свою любовницу, он все свое внимание и преступное желание обращает на собственную дочь Лукрецию Борджиа, вовлекая в это преступное чувство и своего сына Цезаря. И прелестница Лукреция, не особенно противясь и сама чувствуя в себе порочные наклонности, становится любовницей и отца, и брата.
Потом, войдя во вкус порока, она захочет соблазнить еще и другого своего брата, Гифри, но ревнивый Цезарь хладнокровно убил брата. Конец был ужасен, из всей семьи в живых остался только брат Цезарь, вся семья была отравлена сильнейшим ядом. Цезарю удалось спастись, приняв ванну, наполненную горячей бычьей кровью. По-видимому, она вытянула яд из отравленного организма.
Похоть и преступления всегда стояли очень близко друг к другу. Ведь, принося в жертву фанатизму красавицу мавританку, еврейку или свою соотечественницу, суровый духовный инквизитор XVI века в какой-то мере удовлетворял свое сладострастие.
В человеке, как в тигре, кровожадность и чувственное наслаждение живут рядом.
Вот до каких безобразий протестантское и католическое духовенство докатилось! В православии, конечно, таких безобразий поменьше было, но и здесь особой суровости ни к монахиням, ни к монастырской жизни не проявляли. Во всяком случае, Евдокия могла свободно в церковь ходить и даже выезжать на богомолье, молиться там истово, иногда и по сторонам поглядеть на людей.
И вот после десяти лет своего заточения, когда однообразие и монотонность жизни утомят, тем более любовью не заполненную душу, какая была у Евдокии, у которой материнство и супружество были отняты, а сердце одними молитвами не больно напитаешь, — вот и стала она с молчаливого разрешения иеромонаха иногда свои монастырские рясы скидывать и в светское платье облачаться.
