Царица приказывает нести себя в арестантские палаты, поскольку пешком ходить ей, сердешной, трудно. Ну, понесли ее на особой скамье, свечи восковые зажгли, путь освещают. Она при каждой камере останавливается и, как милостивой царице пристало, „сердешным“ колодникам милостыньку раздает. Пораздавала она из своего ридикюля копеечки колодникам и приказывает себя к арестанту Деревнину нести. А часовой Краснов — ни в какую. Не велено, дескать, Деревнин по особой статье сидит, он политический и казнокрад. К нему не очень-то визиты желательны.
„Ах ты дурак, — кричит царица. — Да знаешь ли ты, что этот болван жалобу на меня подал, а сам мою казну обокрал? Несите меня скорее, а ты, служивый, не препятствуй, а то я царю-батюшке пожалуюсь. Ты ведь знаешь, как он меня уважает?“ Ну, часовой Краснов, хоть и сомнения его брали, все же пропустил. Отворили камеру. Деревнин как увидел царицу Прасковью, в ноги бросился, а она ему: „Какое это ты письмо на меня подал? Говори, такой-сякой, куды ты его спрятал? Подай сейчас же“, — и ее тяжелая трость начала ходить по голове и лицу Деревнина.
Слуги еле скамейку могли удержать, на которой царица сидела, так она ходуном от ярости ходила. „Не хочешь говорить?“ И опять палка пошла плясать по голове, лицу и плечам Деревнина. А он плакал перед ней, молил о пощаде. Лицо его было покрыто синяками, ссадинами, ранами, по щекам струилась кровь, глаза заволакивались опухолью. А она, разгоряченная, с безумными глазами, кричала слуге: „Эй ты, Карлус, жги свечой ему лицо, поджигай бороду! Бороду-то ему выжги!“ Карлус ринулся со свечой к несчастному, но пораженный ужасом стряпчий задул ее.
Зажгли снова.
Маскин, Крупеников и Трофимов держали его за руки и за волосы, а Карлус жег. Заметив, что нос уже обожжен, он принялся за выжигание бороды. „Какое ты письмо на меня подал, где взял, куда дел?“ — причитала царица уже спокойным голосом. „Государыня, смилуйся и помилуй“, — взмолился подьячий Тайной канцелярии Григорий Павлов. „Гоните его прочь и снимите со злодея рубашку“, — опять впадая в ярость, кричала царица.
Деревнину оголили спину. Конюх Аксен по приказанию царицы явился с кульком, в нем были кнутья. Вынул понадежнее и приготовился работать. Но царица Прасковья изменила решение. „Полячка Михайловна, — закричала она. — Сходи в карету и принеси бутылку с водкой“. Водку принесли. Карлусу поведено было лить ее на голову Деревнина. Водка потекла по голове, лицу, разъедая отвратительные, кровоточащие язвы.
