Он — бесчувственный, грубый, с казарменными привычками, склонный к пьянству и оргиям, и она — любознательная, образованная, мягкая, чувствительная, с пытливым умом и нежным сердцем!
Первые совместные месяцы их жизни — это кошмар, это бесконечная скука, ее слезы, ее одиночество и его «забавы», абсолютное безразличие и пренебрежение к жене. В своих записках Екатерина пишет об этом периоде жизни: «Я вставала между 8 и 9 часами утра, брала книгу и принималась читать до тех пор, пока не наступило время одеваться. Никто уже, кроме моих женщин, не входил в мою комнату.
Самое большое, что я делала, это отправлялась к великому князю или же он приходил ко мне — это было еще скучнее. Я предпочитала лучше свою книгу. В то время, как меня причесывали, я все еще читала, к половине двенадцатого я была одета. Тогда я входила в приемную, где, по обыкновению, находились лишь мои фрейлины, числом две или три и столько же дежурных кавалеров. Здесь скука была не меньше, так как относительно мужчин императрица особенно постаралась украсить наш двор всем, что она могла откопать наиболее тупоумного.
В полдень мы обедали. После обеда я возвращалась в свою комнату к своей книге вплоть до шестого часа времени, назначенного на прогулку или для какого-нибудь развлечения, но всегда окруженная пошлой компанией. К восьми часам надо было возвращаться к ужину, такому же неинтересному, как и обед. После чего я удалялась и к 10 часам ложилась в свою постель для того, чтобы на следующий день начать сызнова тот же образ жизни»[163].
Зато супруг ее не скучал, не печалился, как Екатерина, которая вызывала серьезное беспокойство врачей, подозревающих у нее сильнейшую депрессию.
Петр III окунулся в омут самых что ни на есть низменных страстей, и скажем тут словами его современника князя Щербатова: «Вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты»[164]. И вот «подвергнутые под вожделение» женщины стали императору приводиться льстивыми придворными: генерал-прокурор Глебов привел к нему свою падчерицу, а Лев Нарышкин, который при Екатерине Великой главным придворным шутом станет, привел княгиню Куракину.
И с этой-то княгиней такой дворцовый инцидент произошел, как в жизни обыкновенно ловеласов-мужчин бывает: безумно любя одну женщину, они не прочь время от времени сунуться, как говорится, в бок к другой. Так и наш Петр III, любя Воронцову и даже боясь ее, как Людовик XV свою Помпадур, нередко имел далеко недвузначные намерения по отношению к другим дамам.
