– Во время следующего матча я твердо намерен одержать победу в ее честь и хочу, чтобы каждый из вас, кто незаслуженно оскорбил ее сегодня, подарил ей красную розу, сказав, что это от меня!
Тишина взорвалась восторженными криками и рукоплесканиями. Но больше всех радовалось мое сердечко: оно трепетало, словно птичка, бьющаяся о прутья моей грудной клетки, полное радостного недоумения, – я поверить не могла в то, что он только что произнес.
Он понес меня в гостиницу через весь холл, заботливо прикрывая плечами и руками, словно хотел защитить от всех невзгод.
Внезапно нервное напряжение этого вечера дало о себе знать, и я принялась хохотать. Это, конечно, был хоть и истерический, но все же смех. Я продолжала смеяться и в лифте, и он нетерпеливо несколько раз нажимал на кнопки.
– А еще говорят, что фанаты Джастина Бибера ненормальные, – выдавила из себя я, все еще прерывисто дыша от пережитого шока.
– Прошу прощения за их ужасное поведение. Я действительно сегодня сильно разочаровал их, – произнес он хрипловатым голосом, аккуратно стряхивая остатки скорлупы с моей одежды.
Однако мой смех стих, когда я почувствовала его быстрое, сердитое дыхание на моих волосах на затылке. Оно было таким теплым, таким сладким. Я вдыхала его запах, и это сводило меня с ума. Как и все остальное в нем.
Изо всех сил стараясь подавить нервную дрожь, я обняла его за твердую, широкую шею и обрадовалась, когда стоявшая у лифта пара, уставившаяся на нас, словно мы были озабоченными, вдрызг пьяными подростками, предпочла не входить в лифт вместе с нами.
Мне так не хотелось, чтобы он выпустил меня из рук, пусть даже это эгоистично с моей стороны. А самым главным доводом для наших несостоявшихся попутчиков стало свирепое выражение лица Реми, словно именно они швырялись в нас яйцами. Поэтому, когда он, придерживая дверцу лифта одной рукой, а другой прижимая меня к своей груди, предложил им войти в лифт, они оба отскочили и сказали: «Нет, спасибо».
Мы поднимались в лифте вдвоем, и я так и стояла, зарывшись носом в его шею.
– Спасибо тебе.
Он прижал меня к себе еще сильнее, и мной овладело такое чувство безопасности, что, будь моя воля, я бы целую вечность провела в его объятиях. Мне в голову пришло, что, если бы в день моей злосчастной травмы Ремингтон был бы рядом и так же прижимал меня к себе – возможно, никакое поврежденное колено не имело бы для меня значения. Ничто в мире не было бы важным, кроме его рук, обнимающих меня.
