Та грациозно встала и вышла из номера, покачивая сексуальными бёдрами, туго обтянутыми брюками.
Нам пришлось пройти мимо столовой, чтобы выбраться на улицу. Дверь оказалась открытой, и я увидел, что за столом сидят только Румянцев и капитан Морозов. Остальные, видимо, отправились завтракать в город.
Баронесса кивнула на столовую и многозначительно хмыкнула. Мол, я же говорила, что дурной тон завтракать в гостинице.
Мы вышли на улицу и окунулись в осень. На немногочисленных деревьях висели листья, начавшие желтеть, а воздух был довольно прохладным.
Серое солнце отражалось в многочисленных лужицах, покрывающих брусчатку. А припаркованных машин оказалось гораздо больше, чем в Стражграде.
Огнева, видимо не зная, как лучше завязать разговор, начала с отвлечённой темы, двинувшись по малолюдному тротуару:
— Ты знаешь историю капитана Морозова?
— А у него есть своя история? И в каком классе её изучают?
— Ты сам не устал от своих острот?
— Да я только проснулся, поэтому пока ещё не устал. Думаю, к обеду уже выдохнусь.
— Скорей бы обед, — мечтательно вздохнула смертная и следом серьёзно проговорила: — Родителей Морозова принесли в жертву хаоситы прямо на его глазах, когда ему было лет десять. Представляешь? Морозову чудом удалось сбежать, сохранив свою жизнь. Теперь он один из самых жестоких врагов Хаоса.
— Крутой мужик, — проронил я и зябко поёжился. — Не пора ли нам откушать? Вон стоит приличный с виду киоск с шаурмой.
Огнева сморщила носик, словно я предлагал ей закусить подмёткой башмака.
Эх, ничего она не понимает в деликатесах. И куда же она меня поведёт?
Через полчаса я понял, что выдумки у неё особо и нет. Мы пришли во французское кафе с круассанами и кофе. Благо, что хоть вид был приличный — на набережную и выгнувшийся через речушку мост."
"Мы уселись за крошечный столик возле окна и со всей серьёзностью взялись завтракать. Баронесса с грустью в глазах молча попивала кофе и элегантно хрустела миндальным круассаном, наверняка вспоминая Ратникова. А я ел салат «цезарь» и наворачивал бутерброды с красной икрой.
Попутно мой взор ощупывал немногочисленных посетителей. По большей части, это были молодые люди, за исключением троицы мужчин средних лет. Выбритые до синевы, с бульдожьими рожами, намечающимися пузиками и колючими глазами, сверкающими под массивными надбровными дугами. Фарфоровые чашечки в их лапах казались игрушечными. А сами они в этом месте смотрелись столько же уместно, как цверги на пиру у Адониса.
