Красота!
— Все сюда, господа! — громко выдали появившиеся в парке мужчины в кителях.
Они держали листы бумаги и, глядя на них, стали называть фамилии.
Будущие кадеты подходили к мужчинам, после чего их группами выводили через кованые ворота.
Первым из нас двоих подозвали здоровяка, а спустя минуту прозвучала и моя фамилия.
Я в числе прочих юношей двинулся за седым мужчиной.
Он привёл нас на заполненный новичками плац, раскинувшийся перед главным корпусом, напоминающим дворец. Мраморные колонны отражали солнечный свет, а на парадном крыльце стояла трибуна.
Видимо, с нее-то ректор и произнесёт напутственную речь.
Пока же носители кителей более-менее ровными рядами расставили новичков.
Я оказался чуть ли не в самом конце. А вот впереди надменно задирали носы богато одетые молодые люди, которых в парке не было. Кажется, они прохлаждались где-то в другом месте, более комфортном."
"Румянцев очутился немного в стороне от меня, но, подумав немного, протолкался и встал рядом со мной.
— Фух, — выдохнул он, смахнув пот с лысой головы.
— Жарко сегодня.
— И как-то унизительно. Нас выстроили от самых богатых к самым бедным, — хмуро заметил я, глянув себе за спину.
Там переминались с ноги на ногу совсем бедные дворяне.
— От этого никуда не деться. Люди во все времена делились на касты, — философски прогудел здоровяк и добавил: — А вон и ректор появился.
На трибуну действительно вышел седовласый крепкий старик в золотом кителе. Он взял микрофон и начал свою речь, пронизанную патриотизмом и жуткими помехами.
Близость Пустоши уже давала свои плоды. Потому аппаратура и сбоила.
Я его не слушал, а искал взглядом Эдуарда. И нашёл. Он стоял в первом ряду, выпрямив спину и гордо вскинув подбородок.
Долматов оказался крупнее Александра, хотя он был на год младше него. Но ничего… я ещё приведу в порядок это тело.
Эдуард словно почувствовал мой взор и повернул голову. Наши взгляды встретились, и будто где-то на самой грани слышимости раздался звон стальных клинков.
Во взгляде Долматова закипела такая ненависть, в которой можно было легко свариться.
Однако я лишь презрительно усмехнулся, без какой-либо дрожи выдержав тяжёлый ломающий взор смертного щенка.
Кажется, моя реакция смутила его. Он озадаченно нахмурился, но уже в следующий миг многообещающе оскалился и отвернулся.
Видать, каждый из нас сейчас подумал, что его противник не переживёт и первые полгода в академии.
Отлично, меня ждёт замечательная забава! Только бы Маммона мне не помешала.
