Для госпожи Ловетт оно и к лучшему — слышал, юная леди скоро пойдет под венец, как и надлежит девице из хорошей семьи, а замужней женщине все эти премудрости ни к чему.
За ужином стол ломился от яств, да и вино лилось рекой. Вечер получился весьма приятным. Я был ничуть не удивлен, узнав, что господин Хаугего вдовец. Меня ему сам Бог послал. По вечерам в обществе одной лишь прислуги старик чувствовал себя одиноко, а в округе, кроме проповедника, поговорить ему было не с кем.
Господин Хаугего рассказал, что в Ипсуиче занимался торговлей, привозил лес и железо из Скандинавии, пеньку из Латвии и уголь из Ньюкасла.
Он продал свой торговый дом, чтобы уйти на покой и поселиться в деревне. Один из друзей-импортеров вел дела с господином Олдерли и сообщил Хаугего, что Колдридж выставляют на продажу."
"— Для меня это была большая удача, — рассказывал господин Хаугего, вертя бокал с вином и вглядываясь в образовавшийся водоворот. — И для господина Олдерли тоже. Стоило мне увидеть поместье, и мы сразу ударили по рукам, да и цена оказалась вполне разумной.
— Хозяин устремил на меня пристальный взгляд. — Вы, кажется, говорили, что незнакомы с ним?
— Нет, сэр.
— В таком случае я вас не обижу, если признаюсь, что мне его манера вести себя показалась отталкивающей. Богатые лондонцы вечно надувают щеки, но, по правде говоря, Олдерли ничуть не знатнее меня, да и многих торговцев в Ипсуиче.
Я засиделся допоздна. Господин Хаугего предлагал мне остаться ночевать, но я ответил отказом, сказав, что рассчитываю с утра пораньше выехать в Харидж и поэтому мне нужно отдать соответствующие распоряжения в трактире.
Хаугего нехотя отпустил меня и отправил со мной слугу с фонарем в качестве провожатого.
Последнее обстоятельство оказалось кстати. Ночь была безлунной, к тому же я изрядно перебрал. В холодном воздухе уже чувствовалось дыхание приближавшейся зимы. Слуга брел впереди, а его фонарь покачивался на конце шеста. Пока я ужинал у Хаугего, с Северного моря налетел пронизывающий ветер, и теперь он свободно носился над равниной.
До трактира я добрался насквозь продрогшим. Общество сельских жителей в зале меня совсем не прельщало, и я распорядился, чтобы в моей комнате развели огонь.
— Не желаете глинтвейна, сэр? — предложила неряшливая прислужница. — Сразу согреетесь.
Я кивнул, рассудив, что достиг того состояния, когда от лишних возлияний хуже не будет. Глинтвейн прислужница несла долго, и, когда она наконец пришла, я рявкнул на нее.
