Оуэн и Генри увидели, как дернулась правая нога Беллсона в последней смертельной конвульсии, задела фонарь, покатившийся по полу и уткнувшийся в разбросанные в углу ящики. Картинка тут же погасла, как экран телевизора, когда выдернешь вилку.
– Иисусе, – прошептал Оуэн. – Иисусе милосердный.
За окном снова появился Генри. Оуэн сделал ему знак отойти подальше и метнул камень. Расстояние было невелико, но он все равно промахнулся. Камень отскочил от облезлых досок и свалился в снег. Оуэн взял второй, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и размахнулся.
На этот раз стекло разлетелось.
Тебе письмо, Генри. Лови.
За камнем последовала стальная шкатулка.
4
Какой-то плоский предмет скользнул по полу. Генри подобрал коробку и нажал на замочек. Внутри оказались четыре завернутых в фольгу пакетика.
Что это?
Карманные ракеты, ответил Оуэн. Как у тебя с сердцем?
Насколько я знаю, в порядке.
Прекрасно, потому что по сравнению с этим кокаин покажется валиумом. В каждой пачке две штуки. Прими три, остальные спрячь на всякий случай.
У меня нет воды.
В ответ Оуэн послал красноречивую картинку: южный конец лошади, идущей на север.
Прожуй их, красавчик, у тебя еще остались кое-какие зубы, верно? Похоже, он не на шутку разозлился, и сначала Генри не понял, в чем дело, но тут же сообразил. Он и сам потерял друзей. Совсем недавно. Не прошло и суток.
Таблетки были белые, на пакетах ни названия, ни штампа фармацевтической компании. Жуткая горечь наполнила рот. Даже горло свело судорогой, когда он попытался сглотнуть.
Зато эффект был почти мгновенным. Не успел он сунуть коробку в карман, как сердце забилось вдвое быстрее. К тому времени, как он подошел к окну, частота пульса утроилась. Глаза, казалось, вылезали из орбит при каждом ударе. Однако в этом не было ничего неприятного, скорее наоборот. Сонливость улетучилась вместе с болью и усталостью.
– Вау! – завопил он, – Попаю[67] следовало бы сожрать несколько банок этого дерьма! – И рассмеялся, потому что изъясняться словами было почти непривычно – такой архаичный, полузабытый способ – и потому что идеально себя чувствовал.
Тише ты! Что ты сказал?
О’кей! О’КЕЙ!
Даже его мысли, казалось, приобрели новую, кристаллическую ясность, и Генри не думал, что дело только в воображении. И хотя здесь освещение было чуть более тусклым, чем в остальной части лагеря, он все же успел увидеть, как Оуэн поморщился и схватился за виски, словно кто-то крикнул прямо ему в ухо.
Извини, подумал он.
Ничего, все нормально.
