Если то, что ты говоришь, правда, все зависит от того, сможем ли мы незаметно выбраться отсюда, а ты ставишь наше предприятие под угрозу из-за нескольких сотен мудаков в амбаре.
Твой босс не так бы поступил, верно?
Оуэн вскинулся, выразив, правда, свое удивление не словами, а ставшим более привычным способом: в мозгу Генри вихрем пронеслась целая серия изумленно-комических масок. Но даже сквозь неустанный вой и визг ветра он услышал смех Оуэна.
Вот тут ты меня припечатал, красавчик.
Так или иначе я их растормошу. Уж я умею расшевелить.
Я мастер мотиваций.
По крайней мере попытаешься. Генри не видел лица Оуэна, но чувствовал, что тот улыбается.
– А потом? – вслух спросил Оуэн. – Объясни еще раз.
Зачем?
– Может, затем, что солдаты тоже нуждаются в мотивациях, особенно когда вдаются в подробности. И оставь свою телепатию, я хочу, чтобы ты изложил все вслух.
Генри еще раз поглядел на дрожащего от холода человека:
– После всего этого мы станем героями. Не потому, что хотели, просто выбора не было.
Оуэн молча кивнул.
Кивнул, все еще улыбаясь.
– Почему нет? Почему, на хрен, нет?
И Генри увидел маленького мальчика с блюдом, поднятым над головой. Так вот чего хотел мужчина. Чтобы мальчик положил блюдо на полку – то блюдо, что преследовало его столько лет и навсегда останется разбитым.
5
Курц, с детства не видевший снов и, наверное, поэтому окончательно спятивший, проснулся, как всегда, мгновенно: вот только сейчас пребывал в пустоте, и тут же пришел в себя и вполне сознает, где находится. Живой, аллилуйя, о да, живой и бодрый.
Повернув голову, он взглянул на часы, но чертова машинка снова гикнулась, несмотря на новомодный антимагнитный корпус. На циферблате, как сумасшедшие, плясали цифры: 12-12-12, словно заика, застрявший на одном слове.
Он включил лампу и поднял с тумбочки карманные часы. Четыре часа восемь минут."
"Курц положил их на место, спустил на пол босые ноги и встал. И первое, что услышал, – вой ветра. Вой бродячей собаки. И осознал еще одно: неразборчивое бормотание голосов в голове окончательно стихло.
Телепатическая волна прошла и улеглась, и Курц был этому рад. Подобные свойства оскорбляли его на первобытном, примитивном уровне, как некоторые сексуальные приемы. Мысль о том, что кто-то имеет право забраться в его голову без спроса, проникнуть в верхние уровни разума, возмущала до глубины души. Только за это следовало стереть с лица земли серых человечков. За этот омерзительный подарок. Слава Богу, он оказался достаточно эфемерным.
