– Не желаю быть объектом праведного негодования того, кто собирался поджарить живьем несколько сотен ни в чем не повинных людей, – проворчал Генри.
Оуэн обеими ногами нажал на тормоз, отчего их вновь тряхнуло, а «хамви» пошел юзом.
– Заткнись на хрен.
Не мели дерьма, которого не понимаешь.
– Вполне возможно, что мне придется
подыхать из-за…
– тебя, так что почему бы тебе не держать свое хреново…
самовлюбленное
(изображение капризного ребенка с выдвинутой нижней губкой).
– такое рациональное, логическое дерьмо,
при себе.
Генри потрясенно уставился на него, обалдев от неожиданности. Когда к нему в последний раз обращались в подобном тоне? Кажется, вообще никогда.
– Мне необходимо одно, – пояснил бледный от усталости Оуэн. Лицо осунулось, кожа туго обтянула скулы. – Хочу найти и остановить твоего Тифозного Джоунси. Ясно? И хрен с ними, с твоими тонкими чувствами, хрен с твоей нежной натурой и хрен с тобой. Вот так.
– Согласен, – кивнул Генри.
– Не желаю выслушивать лекции по этике и принципам морали от малого, задумавшего вышибить свои сверхобразованные, сверхчувствительные мозги.
– О’кей.
– Поэтому трахни свою мать и сдохни.
В «хамви» стало тихо. Ничего, совсем ничего, кроме визга ветряного пылесоса за окнами.
– Вот что мы сделаем, – наконец решил Генри. – Я трахну твою мать и сдохну, ты трахнешь мою мать и сдохнешь. Таким образом, удастся благополучно избежать инцеста.
Оуэн невольно улыбнулся.
Генри ответил улыбкой.
Что делают Джоунси и мистер Грей? Можешь сказать? – спросил Оуэн.
Генри облизнул губы. Нога почти не чесалась, но язык оброс так, что казался обрывком старого плюшевого коврика.
– Нет. Они отключились. Вероятно, это штуки Грея. А твой бесстрашный вождь? Курц? Он все ближе и ближе, верно?
– Да. Если хотим сохранить фору, нужно шевелиться.
– Будет сделано.
Оуэн поскреб красную пленку, рассеянно сдул с пальцев волокна и чуть прибавил скорость.
Номер 41, говоришь?
Да. Оуэн!
Что тебе?
Я боюсь.
Даддитса?
Что-то в этом роде.
Почему?
Не знаю.
Генри поднял на Оуэна потухший взгляд.
Чувствую, с ним что-то неладно.
7
Полуночный сон неожиданно обернулся явью, и когда в дверь постучали, Роберта обнаружила, что ноги не идут. Отказываются ее держать. Ночь сменилась бледным хмурым утренним светом, нагонявшим еще большую тоску, и они тут, Пит и Бив, мертвецы явились за ее сыном.
