Лучше подавать холодным

Почему ты здесь?

– Что, я не могу просто…

– Не можешь, и знаешь это. Так почему… – Тут она увидела рубин у него на пальце и нахмурилась. – Кольцо Меркатто?

– Она потеряла его в Пуранти. Где я чуть было не догнал ее.

Он помолчал немного.

– Она оказалась вовлечена… в мою месть.

– Ты и твоя месть. Ты никогда не думал, что мог бы быть счастливым, забыв о ней?

– Камень мог бы быть счастливым, стань он птицей и улети с земли. Но камень не птица. Ты работала на Меркатто?

– Так ты ради этого сюда явился?

– Ради этого.

 – Он посмотрел на потолок. – И ради них. – Взглянул ей в глаза. – И ради тебя.

Она улыбнулась. От уголков глаз разбежались крохотные морщинки. И он вдруг понял, что до сей минуты сам не знал, насколько они милы ему, эти морщинки.

– Кэс, Кэс… Какой же ты все-таки дурак при всем твоем уме. Вечно ищешь не то, что надо, не там, где надо. Меркатто в Осприи, с Рогонтом. Сразилась там в битве. Это знает каждый, у кого есть уши.

– Ты не слушал. Она теперь в дружбе с герцогом проволочек.

Я думаю, он собирается посадить ее на трон Орсо, чтобы было кому попридержать народ Талина, когда он доберется до короны.

– Стало быть, она последует за ним. Обратно в Талин.

– Стало быть, и мне за ними. Обратно в Талин. – Шенкт нахмурился. – Мог бы и не уезжать. Подождать ее там эти несколько последних недель.

– Так обычно и бывает, когда за чем-то охотишься. Проще дождаться, пока он придет к тебе сам.

– Я был уверен, что ты уже нашла себе другого мужчину.

– Двух. Но надолго они не задержались. – Она протянула ему руку. – Подпеть готов?

Он взял ее за руку. И, покинув комнату, она потянула его за собой вверх по лестнице.

Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным.

Монца чувствовала себя ужасно.

Ноги гудели, задницу, сбитую седлом, саднило, плечи одеревенели, и в тщетной попытке их расслабить она то и дело вертела головой, как спятившая сова. Но стоило одному из многочисленных источников страдания притихнуть, как оживал, затыкая прореху, другой.

От издевательски торчавшего мизинца до самого локтя словно протянулась веревка, отзывавшаяся болью на каждое движение руки. Слепило глаза безжалостное солнце, вынуждая щуриться, отчего ломило голову там, где череп скрепляли монетки. Пот, щекоча, катился из-под волос на шею, скапливался в рубце, оставленном удавкой Гоббы, вызывая нестерпимый зуд. И вся она была мокрая с головы до ног, варясь в своих доспехах, как требуха в котле.