Лучше подавать холодным

Внизу, за перилами искусной работы бесчинствовали наемники, встречая хохотом нестройные звуки, которые издавали разбиваемые на куски инструменты.

– Мы близко, – тихо сказала Монца.

– Хорошо. Пора кончать с этим, думаю, – ответил Трясучка.

Она думала то же самое. И осторожно двинулась к высокой двери в конце балкона.

– Там личные апартаменты Орсо.

Монца оглянулась через плечо. Трясучка ухмыльнулся ей, блеснув в полумраке стальным глазом, и остановился.

По спине у нее пробежал холодок.

Ухмылка его сделалась шире. Рука метнулась к оружию.

Застигнутая врасплох, она едва успела занять боевую стойку, как он ринулся на нее, рыча и замахиваясь топором. Монца наткнулась на табурет для музыканта, опрокинула его, сама чуть не упала. Лезвие топора врезалось в органные трубы, исторгнув гулкий, жалобный вой. Трясучка выдернул его, оставив пробоину в тонком металле, и снова кинулся к ней. Но потрясение уже прошло, сменившись холодным гневом.

– Засранец одноглазый! – Не слишком умно, конечно, зато от сердца.

Она сделала выпад, он принял Кальвец на щит и снова замахнулся топором.

Монца отскочила, удар пришелся в деревянное основание органа, брызнули щепки. Все, что ей оставалось, пытаться держать дистанцию. Парировать мечом удары топора… С тем же успехом она могла бы попытаться извлечь из этого органа ласкающую слух мелодию.

– За что? – выкрикнула Монца, описывая кончиком Кальвеца круги.

Хотя причины ее на самом деле не волновали. Спросила, чтобы выиграть время, в поисках спасения.

– Может, насмешки твои осточертели.

 – Он двинулся вперед, прикрываясь щитом. Она попятилась. – А может, Эйдер предложила мне больше, чем ты.

– Эйдер? – Она презрительно фыркнула. – Знаешь, в чем твоя беда? Ты тупой кретин! – Сделала выпад на последнем слове, надеясь застать его врасплох, но он был начеку и спокойно отвел удар щитом.

– Я кретин? Сколько раз я тебя спасал? Глаз потерял! Чтобы ты высмеивала меня вместе с этим болваном Рогонтом?.. Обращаешься со мной как с последним недоумком и по-прежнему ждешь от меня верности… и я же – идиот?

Спорить почти со сказанным было трудно, тем более сейчас.

Нет, чтобы послушаться Рогонта в свое время, разрешить ему избавить ее от Трясучки… Но помешало чувство вины. Может, милосердие – это проявление храбрости, как сказал Коска, но не всегда проявление ума. Трясучка снова двинулся вперед, и она снова отступила, быстро истощая запас оставшегося за спиной пространства.

– Могла бы догадаться, чем все кончится, – сказал он тихо.

И был прав.