Лукавый Морок

Ребенок? Собака? Никому из них неоткуда было взяться в коттедже.

Тянуло открыть глаза, но было очень страшно. И он даже не мог сказать, чего боится больше: увидеть перед собой призрак или не увидеть никого. Поэтому веки Долгов так и не разомкнул, лишь стиснул зубы, чувствуя, как тяжело бьется в ушах пульс.

Он снова вздрогнул от неожиданности, когда щеки едва ощутимо коснулась холодная рука. Резко втянул в себя воздух и задержал дыхание, прислушиваясь и боясь спугнуть Веру. Теперь он не сомневался, что это она.

Кончики ледяных пальцев скользнули к подбородку, указательный коснулся губ и опустился чуть ниже, замирая на ямочке на подбородке. Она часто так делала при жизни перед тем, как разбудить его почти невесомым поцелуем. Долгов замер в ожидании знакомого прикосновения губ, но его так и не последовало. Вместо этого холодная рука опустилась чуть ниже, легла ему на грудь. Дышать сразу стало тяжело, как будто его придавило гранитной плитой.

– Прости, – вырвался вместе с выдохом тихий шепот.

 – Прости меня… Если бы ты знала, как я сожалею…

Ему послышался рядом тихий вздох, тяжелый и печальный. Горло перехватило от нахлынувших эмоций и воспоминаний. Картина, которую он никак не мог стереть из своей памяти, снова встала перед глазами: тело Веры на крыльце с залитым кровью, разбитым лицом.

Он снова стиснул зубы до боли, до скрипа, пытаясь выровнять дыхание, проглотить вставший в горле ком и не дать непрошенным слезам выкатиться из-под плотно сомкнутых век.

Какие тут могут быть «я сожалею» и «прости»? О чем он говорит? Разве можно простить такое? Было бы можно, он бы давно себя простил. Могла бы простить она, давно бы ушла.

– Чего ты хочешь? – с трудом выдавил он все тем же свистящим шепотом. – Скажи, чего ты хочешь, я это сделаю.

Если она пришла забрать его с собой, так и быть. Он найдет способ, найдет прямо сейчас. Всё лучше, чем бесконечная агония бессонницы.

Рука на его груди шевельнулась, слегка погладила, нажала чуть сильнее, превратившись вдруг в точку опоры.

На лицо упали щекотные пряди волос, а следом ухо обожгло неожиданно горячее для мертвеца дыхание:

– Проснись, Костя. Ты должен проснуться. Проснись!

Он не выдержал и открыл глаза, приподнялся на локтях, но предсказуемо никого не увидел. В комнате было пусто, ощущения прикосновений развеялись, стоило ему шевельнуться.

Долгов шумно выдохнул, садясь, наклоняясь вперед и пряча лицо в ладонях.