Маг полуночи

Я старый больной человек! У меня радикулит и перхоть! Я три дня ничего не ел! Эй, почему вы не поднимаете пуговицу?

– Оставь ее себе, голубчик! Нам нужна другая, с рукава! – сказал страж."

"«Мрак меня возьми! Им и это известно!» – подумал комиссионер.

Тухломон сообразил, что его сдал кто-то из своих. Иначе стражи света никогда не догадались бы, где он прячет эйдосы. «Гады, никакой корпоративной солидарности! Узнаю кто – пропущу через мясорубку, потом склею и еще раз пропущу!» – подумал он.

– Пуговицу с рукава! Живо! – повторил Пуплий.

– Не дам! Имел я вас в виду, противные бяки! – на глазах теряя отвагу, пропищал Тухломон.

– ПУГОВИЦУ! НУ! – Пуплий коротко дунул во флейту, заставив комиссионера кувырком прокатиться по площадке. – Пришел в чувство? Я жду! – Угрожая, страж света вновь поднес флейту к губам. Тухломон в ужасе зажал уши и зажмурился. Любое звучание светлой флейты невыносимо для слуг мрака. – Я жду! – повторил Пуплий тихо и совсем уже грозно.

Тухломон открыл вначале один глаз, затем второй.

Что ж, они сами напросились!

– Да нате вам, нате! Все берите! – истерично взвизгнул комиссионер.

Он с треском ниток решительно оторвал от рукава пуговицу и швырнул ее Руфину. Пуговица, вырезанная из кости грозного Тифона, покровителя первомрака, была заговорена так, что служила одному только Тухломону. Вздумай коснуться ее кто-то посторонний, пусть даже сам Арей, его рука, мгновенно перестав повиноваться, выхватила бы из ножен кинжал и вонзила бы его в грудь хозяину.

Не окажись кинжала, она мертвой хваткой вцепилась бы ему в горло и сдавливала его до тех пор, пока ее бы не отрубили. Иного способа снять черную магию с коснувшихся пуговицы пальцев не существовало.

Однако опытный Руфин, знавший все уловки мрака, не попался на эту удочку. Он хладнокровно дождался, пока пуговица упадет, поднес к губам флейту и расколол пуговицу одной резкой трелью.

– Моя пуговичка! Моя славненькая! Она стоила мне целых три эйдоса! Вы разбили ее, противные каки! – запричитал огорченный Тухломон.

Он крайне дорожил своей пуговкой и возлагал на нее большие надежды.

Руфин наклонился, штыком брезгливо раздвинул половинки расколотой пуговицы и двумя пальцами бережно поднял с пола эйдос. Крошечная песчинка благодарно зажглась мягким голубоватым светом, совсем не похожим на тот режущий колючий свет, которым она вспыхивала, когда ее касались пальцы Тухломона.