В этот момент у Лоны ожил айфон, оповещая о сообщении.
— Дальше. В телефоне у тебя могут быть контакты только тех мужиков, с которыми я знаком лично. Засеку кого-то левого — раскатаю, как бог черепаху. Разбираться кто он: друг-сокурсник или гей-сосед никогда не буду.
Ила смотрела на него во все глаза и чувствовала, как по плечам ползут мурашки. Вот оно. То самое чувство, которое зудело и мешало — начинало формироваться в мысль. Ну, давай же. Добей. Разочаруй окончательно.
— А обратную силу это условие имеет? По поводу женских номеров у тебя?
Вадим застыл в недоумении.
Не ожидал.
— Знаешь, я, возможно и не имею такого опыта как ты, но мне кажется, что без доверия в отношениях никак. — Закончила мысль, глядя в потолок."
"— До недавнего у меня не было повода не доверять тебе. Сейчас же ты навострилась бросать зажженные спички в порох. Хочешь доверия — верни его мне.
— Угу. Хорошо. Ну а ты в таком случае вынужден будешь его заслужить с моей стороны. — Заметив краем глаза, как вытянулось лицо у Разумовского, даже бровью не повела.
— Что?!
— Какие еще условия? Хотелось бы знать весь список. — Бесцветно спросила в ответ, чуть сморщившись, словно кусочек лимона разжевала.
— Для начала я не потерплю такой борзоты. — Его голос зазвучал предостерегающе, как потрескивание линии электропередач.
— И в чем же мое неуважение?
— Лоночка, не разговаривай со мной так. Никогда. — Вадим повернул ее к себе, взяв пальцами за подбородок. — Я ведь не делал тебе одолжений, правда? Вот и мне они не нужны.
Ила смотрела глаза в глаза и чувствовала, как холод проникает в душу. Медленно, неотвратимо, удушающе. По капле отвоевывая пространство и замораживая тепло. Что это? Ответ возник буквально сразу — разочарование… обида… огорчение…
Видимо он почувствовал, или в глазах прочитал, потому как со стоном полным то ли злости то ли горечи, потянулся к ней и поцеловал.
— Малая, не тяни меня так за нервы. Я не зло мирового масштаба. Просто чувствуй границы. Ты же не ребенок, а словно специально напрашиваешься.
Илона зажмурилась. Сил смотреть на него не осталось. Впервые в жизни ей захотелось уйти, испариться, оказаться далеко-далеко. В груди что-то давило и плющило — ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Нет, нет, не надо. — Его губы вновь припали к ней; требовательно, но ласково. — Открой глаза. Посмотри. Ну же! — в голосе Вадима чувствовался надрыв, а Лоне стало страшно. За ним стояло не отчаяние, а агрессия.
Разумовский еле сдерживался.
