Мальчик в свете фар

Я знаю такие вещи, о которых боюсь говорить, но я больше не могу, на сердце так тяжело, я вынужден открыться.

Мэллей не был уверен наверняка, но ему показалось, что из-за решетки он услышал плач.

– Я рад, что ты пришел, – произнес он спокойно. – То, что ты расскажешь, услышит Бог. Темная ноша тяжела для светлого сердца.

Он не помнил, из Библии ли эта цитата, но прозвучала она к месту.

– Да, отец, у нас дома тьма. Но это же не моя вина?

Ну, тут уж явные слезы. Хныканье в дрожащих губах.

– Совсем нет, сын мой, – сказал Мэллей, снова придвинувшись к решетке.

Больше всего ему сейчас хотелось открыть люк, крепко обнять молодого человека, дать ему понять, что тот не один, но оставалось лишь надеяться, что тепло его голоса будет иметь ту же силу.

– Сколько у меня времени? – пробормотал плачущий голос.

– Столько, сколько потребуется, – спокойно проговорил Мэллей. – Я никуда не тороплюсь.

– Спасибо, – шмыгнул парень и снова умолк.

– Я даже не знаю, с чего начать, – наконец произнес он. – Это некрасиво с моей стороны.

– Рассказывать о моем брате. Я чувствую, будто я его предаю, но я больше не могу, все эти годы, понимаете, отец?

– С чего мне начать?

– Как тебе кажется, с чего лучше?

И опять тишина за деревянной решеткой, но казалось, что незнакомец наконец взял себя в руки.

– Наверное, с пожара.

– Так? – сказал Мэллей, почувствовав, как сердце забилось в груди.

– Или с олененка, – осторожно произнес парень. – Не знаю…

– Не торопись, сын мой. О каком пожаре ты говоришь?

– В тот день мы все умерли, хотя некоторые из нас остались в живых, – спокойно сказал голос.

– Конечно, сын мой, – кивнул Мэллей.

И придвинулся ближе к решетке.

Эрик Рённинг распахнул глаза.

На краю постели сидел мужчина в лыжной маске.

– Что? – сказал Рённинг, но раздалось только мычание.

Поначалу он не понял, что происходит.

Поэтому и не испугался.

– Очнулся? – повторил мужчина в лыжной маске и что-то воткнул ему в ступню.

Эрик почти не ощутил боли.

Ему едва хватило силы воли не паниковать.

Кто-то крепко привязал его к его собственной кровати. За руки и за ноги. На нем не было одежды. Только боксеры. Рот заклеен. Ступни торчали. В направлении мужчины в лыжной маске с большим ножом в руке.

– Ты меня слышишь? – сказал тот, злобно взглянув на него, и еще раз пырнул его ножом.

Он так громко взвыл, что голова чуть не лопнула, но изо рта снова не донеслось ни звука.

– Хорошо, – сказал глазастый спокойным голосом.