От него исходят флюиды забытой решимости, выглядит бодрым и на удивление свежим.
— Чай будешь? — спрашиваю я, отчаянно стараясь не выдать внутреннего раздрая.
— Буду, — отвечает он.
Поставив перед ним чашку, я опускаюсь напротив и смотрю в глаза. Фраза «О чем ты хотел поговорить?» вертится на языке, но никак не желает срываться. Потому что мне страшно услышать ответ.
Несколько секунд мы пилим друг друга глазами, а потом Антон выпаливает:
«Я так сильно хочу тебя», — и отчаянно вгрызается в мой рот.
А что я?
Я испытываю такое облегчение, что минутой спустя позволяю трахать себя на полу.
40
Сославшись на дела, Антон уходит от меня еще до того, как я успеваю натянуть трусы. Эмоциональная паника, вызванная его сообщением, остыла, но не исчезла. Он ведь изъявил намерение поговорить, но не поговорил. Так что же изменилось?
И с какого момента я стала такой слабовольной трусихой? Что стоило открыть рот и напрямую спросить о цели его визита вместо того, чтобы покорно раздвигать ноги? Вопрос риторический.
"
"В очередной раз отвергнув идею о возникших к Антону чувствах, я вызываю такси и еду в спортзал с твердым намерением отвлечься.
Нужно срочно выбираться из паутины, в которой я увязла.
Это, кстати, еще один повод на себя злиться. Я ведь все это уже проходила с Арсеном и знаю, что зацикливаться на чем-то одном — путь в никуда. Жизнь должна быть устойчивым стулом — если сломается ножка, он устоит на оставшихся трех. А я свою превратила в хлипкий буфетный столик. Пни по основанию — и он с треском развалится, роняя все, что на нем стоит.
С трудом отмотав полтора километра на кардио и признав, что истязать себя дольше — прямой путь в могилу, я заползаю в сауну. Телефон все это время находится в шкафчике раздевалки — мой первый шаг в сепарации от Антона. Правда позже выясняется, что эти уловки лишние, ибо ни звонить, ни писать он и не планировал. Ни во время тренировки, ни после, ни когда я приезжаю домой.
Тупая боль, прочно поселившаяся в груди, ощущается настолько привычной, что почти перестает удивлять.
Оставив попытки оправдать его поведение, я все свои силы бросаю на то, чтобы растравить былую злость. Она необходима мне, чтобы двигаться дальше и как можно скорее оправиться от болезни: как от физической, так и эмоциональной.
К вечеру у меня наконец получается, и внутренний голосок, на время утративший свою язвительность, вновь дает о себе знать.
Да расслабься ты, Ксю, — фыркает он. — Знаешь же, что Антон без тебя не сможет.
