Будет лучше, если она не станет сильно нервничать — это не хорошо в ее положении.
— Да, да, ты права, — мачеха принялась вытирать слезы и, проведя рукой по волосам, подняла на меня глаза: — Дочка, приведи мои волосы в порядок.
Дочка… Я тоже чуть не расчувствовалась, но взяла себя в руки — не хватало еще и мне залиться слезами.
В комнату вошла Хенни, а за ней Либби, неся поднос с чайными принадлежностями. Кузина многозначительно посмотрела на меня, и я легонько кивнула ей, давая понять, что все хорошо.
Фрау Гертруда послушно выпила чай и застыла в своем кресле, периодически вздрагивая от любого шума.
Но, как только раздался стук копыт, она бросилась к окну и жадно уставилась на подъехавший экипаж.
— Это она! Это моя дочь!
Мачеха побежала к дверям и прежде чем мы успели кинуться за ней, помчалась по коридору с неимоверной прытью. Она сбежала вниз и, распахнув входную дверь, закричала протяжно и страшно. Ее аккуратно уложенные волосы разметал ветер, но она не замечала ничего вокруг и, упав на колени, протянула к дочери руки.
Лисбет бросилась к ней, и они зарыдали, сжимая друг друга в объятиях.
Филиппу и Ливену с трудом удалось разнять их и завести в дом, ведь весенний ветер был коварен и, не смотря на свое обманчивое тепло, нес угрозу здоровью.
Мы оставили их наедине и отправились в оранжерею, переглядываясь и улыбаясь — происходящее нравилось всем без исключения.
Граф и барон, с удивлением ходили между ящиками с розами и наконец не выдержав, Филипп произнес:
— Со своим сыром, я совершенно забыл о том, что вы делаете здесь, ваша светлость… Это так чудесно… Как это напоминает дни, когда матушка была жива…
На черенках появились первые, нежные бутоны и у меня замирало сердце при виде этой красоты, созданной нашими с Хенни руками.
— Роза — самый загадочный цветок на свете, — медленно произнес Ливен, любуясь этой нежной красотой.
— Почему? — кузина легонько коснулась нераскрытого бутона кончиками пальцев.
— Потому что мы никогда не узнаем, как можно было создать такую красоту,
такой цвет, такой аромат, — ответил Ливен.
— Сколько романтиков теряло от неё голову и
решалось на самые безрассудные поступки!
— Ваша светлость, — в оранжерею заглянула Гуда и, теребя фартук, сказала: — Собраться бы нам всем пора… Тепло очага, да мой добрый чай лечат все раны.
— Вечер сказок? — в один голос воскликнули мы с Хенни и засмеялись. — Конечно!
— Тогда пошла я печь пирог, — Гуда широко улыбнулась.
