Потом вдруг она вытянула руку и, указывая на гроб, дико закричала:
– Стойте, он жив, жив! Смотрите – плачет!
Последнее, что увидела я, перед тем как грохнуться в глубокий обморок, были крупные слезы, вытекающие из-под плотно склеенных век того, что еще недавно было моим отцом.
Позже, уже в больнице, милый доктор, взяв теплой мягкой «хирургической» рукой мою ледяную ладошку, пояснил:
– Вы испытали настоящий шок…
– Он плакал, – пробормотала я. – Он жив?
– Нет, конечно, – ответил доктор, – просто тело подвергалось заморозке, а она на жаре стала отходить.
Но в начале шестидесятых, когда на родителей упали деньги, никто из них не думал о скорой смерти. На семейном совете решили купить дачу, чтобы было куда вывозить ребенка, то есть меня, на лето. Повезло им тогда ужасно. В Алябьеве как раз продавался отличный каменный дом. Место нас устраивало со всех точек зрения. Во-первых, близко от Москвы, во-вторых, участок огромный, чуть ли не с полгектара, засаженный вековыми елями, соснами и дубами, в-третьих, наша будущая дача стояла самой последней в поселке с малопоэтичным названием «Буран-4».
Дачный конгломерат принадлежал Генштабу, а военные не слишком горазды на выдумки. Через реку со смешным именем Моглуша располагались владения Союза художников, они назывались куда более приятно – «Земляничная поляна». Но, честно говоря, кроме щита с буквами, у художников больше не было ничего хорошего. Дощатые конурки на шести сотках, у военных же вздымались самые настоящие крепости, а наша смотрела лицом на лес.
Мы могли бегать целый день голыми по участку или стрелять друг в друга из автомата, никто из ближайших соседей даже бы не вздрогнул. И не только потому, что вмешиваться в дело чужой семьи считалось в том кругу неприличным. Нет, просто никто бы ничего не услышал. До ближайшей дачи было десять минут ходу через довольно густой лесок. Сейчас родители, может быть, и испугались бы жить в такой изоляции, но тогда, в 1963 году, времена стояли почти идиллические, и мамочка порой забывала закрыть входную дверь.
Впрочем, один казус как-то произошел. Белой июньской ночью к нам на участок забрела группка довольно пьяных людей, жгли костер и орали песни. Наутро, протрезвев, пришли с извинениями, оказались художниками, перепутавшими под воздействием зеленого змия берега реки. На память об этом происшествии у нас осталась чудная картина – сирень в хрустальной вазе, подаренная одним из дебоширов.
На гигантском участке находятся два здания.
