Понимаете, Костя обделывал деликатнейшие дела, не всякий захочет афишировать свое знакомство с ним!
Я вздохнула: что же, здесь больше ничего не узнаю!
Юра протянул мне три бумажки.
– Возьмите.
– Не надо.
– Почему? Столько Костя брал за хранение. Вы честный человек, вернули деньги и должны быть вознаграждены… И потом, как думаете заниматься бизнесом? Оказывать услуги бесплатно?"
"Пришлось признать его правоту и принять доллары.
– Позвоните, пожалуйста, Филимоновой и представьте меня.
– С удовольствием, – ответил пианист и схватился за телефон.
Галина Антоновна очень настороженно произнесла:
– Алло.
– Должна передать вам книжечку, оставленную у Катукова.
– Только не везите домой, – испугалась вдруг женщина, – давайте встретимся в городе.
Мы договорились на два часа в кафе «Жар-птица».
Надевая в прихожей пальто, я словно невзначай спросила у Юры:
– Скажите, а вам Костя ничего на хранение не отдавал?
– Мне? – изумился пианист. – С чего бы?
Я пожала плечами:
– Вдруг попросил спрятать документики и фото…
– Нет, – покачал головой Соколов, – да и зачем ему меня просить? Наверное, были у Катукова более близкие люди…
Я двинулась к двери.
– Простите, – окликнул Юра, – у вас нет сестры?
– Нет, а что?
– Да вот, – замялся пианист, – со мной в консерватории училась девушка, Ефросинья Романова, удивительная красавица. Хрупкая, почти бестелесная. У нее делалось такое жалобное лицо, когда она усаживалась за арфу… Я был в нее влюблен, а подойти стеснялся. Знаете, толстый, неуклюжий – словом, совсем не Ромео… Два года вздыхал, а потом решил, что лучше по телефону… Позвонил, а трубку взяла ее маменька и устроила форменный допрос: кто, откуда, зачем… А в конце сообщила: дочь помолвлена и мне не следует мешаться под ногами.
Так и не состоялась любовь. Сейчас бы я наплевал на ее матушку, но тогда, провинциальный мальчик, воспитанный учительницей, был полон дурацких принципов. У меня долго екало сердце, когда видел в зале русые волосы, у нее был изумительный цвет шевелюры, словно паутина на солнце…
Я натянула поглубже на брови шапочку и отступила к лестнице.
– Вы похожи на нее фотографически, – настаивал пианист, прищуриваясь.
– Бывает такое! – крикнула я и побежала вниз.
В метро стащила вязаный колпачок и уставилась в зеркальце. Бледная кожа, маловыразительные глазки и едва видные брови. Надо же, оказывается, эти торчащие во все стороны лохмы – изумительные локоны! Следом пришел запоздалый гнев.
