Маньяк Гуревич

Ещё у него была манера брать руку тревожного пациента в обе ладони и как-то её потирать, пожимать, успокаивать.

Душевнобольные женщины широкого диапазона возрастов писали ему любовные письма."

"Разные, разные лица сопровождали его дни – ну и ночи, конечно. Проснёшься в три часа ни с того ни с сего, лежишь, бревно тоскливое, – прислушиваешься, как сопит во сне Мишка. Как уберечь ребёнка от всей этой муторной бодяги, на пороге которой стоит он – маленький, в синих трусиках, – и таращит глаза в гулкую темень под названием жизнь?

И о работе думаешь; бесконечно думаешь о работе.

Например: а собственно, что такое – норма?

Подполковник Ольга Ивановна Ланге

Была она маленькой и невесомой, как зяблик. Прозрачное пергаментное личико, пронзительные васильковые глаза; и если в старости они так светили, можно представить, какими синими были в юные годы.

Ей было сто лет в обед, по крайней мере, восемьдесят с большим гаком, и последние лет сорок она лежала с диагнозом «шизофрения». У неё был революционный бред.

Тихим уютным голоском она привычно докладывала любому интересующемуся, что была соратницей Дзержинского, делала революцию, была членом Чрезвычайной комиссии; что в юности носила кожанку, разоблачала буржуев, изымала у них деньги, ценности, предметы искусства, после чего самолично расстреливала их из маузера в подвале на Литейном.

Всё это было написано чёрным по белому в истории её болезни, и весь этот бред она несла в массы товарищей по диагнозу, видимо, когда-то зазубрив несколько газетных передовиц.

«Пролетарская диктатура в СССР живёт, и рука её тверда, – сообщала Ольга Ивановна убеждённо. – Нетрудящийся да не ест! – говорила. – В условиях экономической разрухи все лица, кто подпадает под статью 65-ю нашей конституции, должны выполнять общественные работы и повинности: улицы расчищать, дрова заготавливать… А кто не занят общественным трудом, те пусть раз в неделю отмечаются в милиции!»

Все её любили, Ольгу Ивановну, и все чем-то подкармливали. Гуревич, например, вечно таскал ей миндальное печенье, она его страсть как любила.

Однажды в какой-то грандиозный государственный праздник на её имя пришёл в больницу голубой конверт под грифом: КГБ СССР. То есть сначала конверт был направлен по домашнему адресу, но соседи по коммуналке просто принесли его на проходную больницы. Гуревич всю эту историю прочувствовал дрожью собственной шкуры, так как лично вскрыл конверт. Там было широкое, бордовое с золотом, поздравление.