– Ну?! Где?!
Маркиз ее сбросил! Испужался на краю, вскинулся, она и вылетела из седла! И вниз покатилась, бедная… В воду упала – и понесло ее, а потом и вовсе водой накрыло!
Остальные всадники тоже слезли с лошадей, двое подошли ближе к обрыву, осматривая землю.
– Михай, глянь, – хмуро позвал один. – Тут следы. Вот здеся конек на дыбы встал – а туда, значится, она, гадина, и полетела…
Он указал рукой вниз, где черная река кружила ветки. Остальные подошли, приглядываясь, осторожно вытягивая шеи.
– Утопла, выходит… – протянул один.
– Небось, шею свернула, – отозвался другой.
– Туда ей, гадине, и дорога.
– А цацки-то, цацки – неужто с собой под воду утащила? Слышь, девка! – говорящий обернулся к плачущей Паше. – Ты смотри, как бы мы тебя следом за хозяйкой не скинули. А ну, говори живо, где все ее золото?!
– Ох, я скажу, скажу! – всполошилась Паша, вытирая слезы. – Дядечки, добренькие, только за что же меня в реку-то, а? Я ж девушка подневольная – что мне скажут, то и делаю! Сказала Ольга Павловна за ней скакать – я и поскакала…
– А лошадь твоя где? – перебил ее хмурый мужик.
– В лес убежала за Маркизом. Он, подлый, как Ольгу Павловну сбросил, так сразу и ускакал. Я спешилась, а повод-то бросила со страху, вот Лунка и подалась за ним следом.
Хмурый обернулся и приказал:
– Ваня, Семен! Лошадей найти: они нам не лишние будут. А ты говори живо, где золото.
– Так дома осталось, в тайнике! Я покажу!
– Смотри, если врешь!
Мужик занес над Пашей плеть для удара, и та подняла руку, защищаясь:
– Не вру, побожиться могу! Да что ж вы, родненькие, делаете-то?! За что не верите?!
Она снова заплакала.
– Верим, верим, – успокоительно проговорил другой. – А ну, садись ко мне, поехали обратно.
– А как же Ольга Павловна? – всхлипывая, спросила Паша, и вокруг засмеялись.
– Вот же ты дура, девка, – почти ласково разъяснил кто-то. – Ольгу Павловну твою раки объедят. А ты забудь про нее. Поехали, мужики!
Над рекой разнесся свист, и усталые лошади поскакали назад, к усадьбе.
* * *Борис Осипович сидел в реанимационной палате, куда на этот раз его пропустили только по разрешению хирурга, и ласково поглаживал по руке спящего Максима. Когда ему сказали, что операция прошла успешно, он лишь сдержанно кивнул в ответ – конечно, иначе и быть не могло. Танюшин сын не мог умереть.
Голова у Макса была замотана бинтами, и Борис Осипович осторожно убрал белую ниточку, которая щекотала Максиму лоб.
