Марш экклезиастов

Товарищ Эшигедея, при ближайшем рассмотрении оказавшийся стриженой девкой, был молчалив, зато сам Эшигедэй сыпал словами часто и много, что неприлично мужчине. Его извиняло то, что он был пьян и погружён в глубокое горе.

— Вот ты был кто? — простой деревенский самурай. А стал кто? — просто никто, пустой мешок, жулик, охотник за сокровищем, Вечный Японец. А я — кто? Вечный Нимулан, охотник за сокровищем, жулик, убийца, просмешник. Одно мы с тобой, одно и то же говно тёплое. А был я? — а был я богом, понимаешь ты, просяная душонка, богом! Локи меня звали, Гермес меня звали… и что? И где оно всё? Не-ту-ти! Кончилось! Распалось! Сожрали-с! выгрызли изнутри, как яйцо… Э-эх… пустотелые… наливай! Последнюю жизнь доживаем, так чего теперь?!.

В гнусную пластмассовую чашу ухнул поток густого тёмного вина, Эшигедэй взболтнул его, отхлебнул, передал самураю…

Эта ночь имела все шансы никогда не кончиться.

По свету ходит чудовищное количество лживых домыслов, а самое страшное, что половина из них — чистая правда.

Наверное, никогда за всю свою долгую (и совершенно не утомительную) жизнь Брюс не испытывал бОльших сомнений, чем сейчас. Он по-настоящему даже не мог сказать, чем сомнения вызваны — поскольку привык к тому, что точные знания о предмете дают и точные руководства к дальнейшим действиям. А теперь…

Похоже было на то, что он — как и вся Вселенная, впрочем, — столкнулся с проблемой, для которой даже теоретически не было решения. Более того, неясно было — а стоит ли её решать?

Или, как сформулировал Иосиф Аримафейский, «всемогущий Господь сотворил-таки камень, который не смог поднять».

…С Иосифом и Ираидой они проговорили долго, ночь напролёт, и проговорили бы ещё, давно у Брюса не было столь чудесных собеседников, — но тут сгустились тучи, и стало ясно: наверху что-то происходит, вернее, вот-вот начнёт происходить. Беседу пришлось прервать на проблемах, не переходя к приятностям.

Суть дела, если коротко, заключалась в следующем: кто-то неторопливо и методично, из века в век, истреблял богов, зачастую переодеваясь в их шкуры.

Сами боги долго не замечали этого — или не хотели замечать. Они существовали разобщённо, враждовали между собой, ревновали сами и раздували ревность в людях. И когда кто-то из них исчезал, или терял силу и влияние, или как-то странно, подчас глумливо менялся — другие это принимали, тайно злорадствуя.