Меня просто хочется надеяться, что ваши принципы с тех пор не сильно изменились.
– Предположим. Ну и что?
– А то, что генерал Рыбаков был убит три дня назад. Выстрелом в голову. Официальная версия – самоубийство, но это все чушь. И не мне вам рассказывать, что по почерку этот выстрел, как две капли воды похож на многие другие, прозвучавшие в семидесятых-восьмидесятых годах по приказу КГБ.
– О чем идет речь? – спрашивает он раздраженно, Впрочем, без притворного удивления на лице.
– Бросьте! Я много лет работал под руководством генерала Рыбакова.
Так что я в курсе дела. В некотором смысле мы – коллеги.
– Почему я должен вам верить?
– В общем-то, у вас есть выбор. Но я приведу вам два довода «за»: первое – мнимое самоубийство генерала Рыбакова кем-то и по какой-то причине, было отдано в оперативную разработку, что при самоубийстве реальном – полнейший абсурд. Второе – мы оставили в живых вашего «оператора», что, будь я представителем какой-либо преступной группировки, стало бы крайне неосмотрительно.
Да и вам сейчас, Петр Филиппович, ствол в затылок не упирается.
– Предположим. И все же, я не назову вам, кто отдал приказ. Если вы, как вы утверждаете, действительно наш сотрудник, то сами поймете почему."
"Понять, почему – не сложно. Для этого даже не надо иметь стаж работы в секретной службе. Вполне бы хватило прочитать в детстве сказку о «Мальчише-Кибальчише».
– Ладно, это ваше право. Но я надеюсь, что мы с вами ещё вернемся к этой теме. Я позвоню вам еще. Прощайте.
Тихо ухожу в сторону, и притаившись за киосками, наблюдаю, как Петр Филиппович не оборачиваясь, направляется к своему подъезду.
Чиркнула спичка, ещё одна.
– Черт! – тихо ругается Скороходов, замедляя шаги.
* * *– Ну что? Разговорил? – с ходу набросился на меня Валера, едва я открыл дверцу автомобиля.
– Нет, – Я отрицательно покачал головой.
– Ну что же ты так? – разочарованно произнес майор Пластун. Даже в темноте чувствуется его укоризненный взгляд.
– Пока не удалось. Но думаю, что мы ещё вернемся к этому разговору.
– Думаю, думаю… – недовольно бурчит мой друг.
– Ладно, давай отбой Тагиру и поехали.
Вот и родной дом. Так сказать, среда обитания. Уныло молчащий лифт, высокомерно погруженный в какие-то свои мрачные мысли, лестница, к вечеру вновь покрытая слоем окурков, портреты политических деятелей на стенах, обещающих каждому, расставшемуся в их честь со своим голосом, индивидуальное место на кисельном берегу у безмятежного движения молочной реки.
