Маруся и близнецы

Там, в порнухе, какие-то совершенно посторонние тетки ненатурнально стонут, выворачиваясь в немыслимых позах, а их методично сношают похожие на отбойные молотки могучие члены всех цветов. По два, по три, по четыре сразу, в одну, в две, в три дырки. Механистичность этих роликов близнецам надоела так быстро, что к возрасту, когда мальчики только начинали пробовать запретный плод, они пресытились самыми дикими извращениями.

Другое дело — этот розовый дневничок с наивным замочком, который отдавал свои секреты, стоило лишь посильнее дернуть.

Да и секреты были наивными, под стать замочку.

Маруся не так уж часто вела этот дневник, записывая к него только свои впечатления о свиданиях и размышления о поклонниках, но и этого близнецам хватило для зажигательных фантазий.

Так они узнали про то, что Жора не только целовал ее под сиренью, но и встретил как-то в лесу, прижал к толстенной ели и долго дышал в шею, одновременно поглаживая по заднице и временами засовывая ребро ладони между ног.

Маруся тогда не поняла прикола этих развлечений, но парням-то все было ясно.

Видение вредной сестрицы, вжатой мужским телом в грубую кору, тяжело дышащей и раскрасневшейся — вот это был отменный повод передернуть. Обсудить, как бы они сами ее развернули и нагнули — и передернуть еще раз.

Но Жора — это Жора, Маруся относилась к нему как-то равнодушно и легкомысленно, будто не принимая всерьез. А вот в какого-то Максима, которого в компанию друзей привела сестра, она влюбилась по-настоящему и долго описывала его «невыносимо синие» глаза, мягкие волосы, «манящие» губы и «влекущий» голос, перемежая строчки сердечками и даже написанным украдкой «Маруся Соловьева».

Это только потом Макар с Никитой узнали, что эта глупость — примерять фамилию мальчика — довольно распространена, а тогда, помнится, обалдели.

Сестрица их вздыхала по тому Максиму почти год. Ревновала ко всем девчонкам, которые оказывались рядом, да и сама старалась рядом оказаться. Подробно описывала каждый медляк, который удавалось с ним станцевать.

И как его руки «мужественно и крепко» держали ее за талию, и как «дыхание, напоенное запахом крепкого мужского алкоголя» — то есть, перегаром — опаляло ее лицо, и как он смеялся над ее шутками…

Но уходил провожать неизменно кого-то другого.

Зачитывая самые сочные куски вслух, они по очереди изображали рвотные позывы от этих «розовых соплей», но не могли оторваться от страданий бедной Маруси.