Она прожила жизнь тоже не без осадков: любила, разлюбила, страдала, полюбила опять, разводилась, родила двоих детей, проживала черные и белые дни, неотвратимо старела, болела – в общем, все как у всех. О нем она никогда не вспоминала. И что было вспоминать? Так, эпизод. Ерунда, временный, проходящий вариант. Только в юности мы можем позволить себе эту «роскошь» – уйти, не оглянувшись, и думать только о том, как много всего еще впереди. А расплата за чужие, ненароком поломанные судьбы? Но разве мы специально? Просто всегда для кого-то ты будешь недосягаема, для кого-то – женщиной из толпы, а для кого-то – единственной и самой главной женщиной на свете.
Они никогда больше не встречались. Да и слава богу! Вряд ли он узнал бы в погрузневшей, уставшей, с гладкой, с проседью и с пучком на голове женщине ту тоненькую девочку с легкими по плечи волосами – главную девочку его жизни. А она и подавно не узнала бы в потухшем, полупьяном, небрежно одетом человеке того юношу с синими глазами и широкой мускулистой грудью.
Может быть, если бы они только встретились глазами...
Но разве мы заглядываем в глаза прохожим?
Родные люди
– Смотри, сколько я даю молока в фарш, – покрикивала на меня тетка. Я равнодушно кивала и, дожевывая абрикос, смотрела в окно. Тетка была высока, мощна, с крупными, хорошо развитыми икрами ног. Мой муж говорил, что она напоминает ему женский фрагмент композиции «Рабочий и колхозница». Все над ней подтрунивали. Тетка учила меня жить. В ее понимании это означало грамотно сварить настоящий украинский борщ с мозговой костью, зажарить баранью ногу, шпигованную чесноком, испечь пышные пироги и правильно сварить обязательно густое варенье.
Без этих навыков она не воспринимала жизнь вообще и женщин в частности. Она действительно была удивительно талантливая кулинарка. Просто так оторваться от ее стряпни было невозможно. Только в изнеможении отвалиться."
"Жила тетка в маленьком южном приморском городке, который все-таки слегка не дотягивал до статуса курорта.
Была она замужем, но Бог детей не дал. И всю свою нежность и любовь она выплескивала на нас, тощих и бледнолицых московских и ленинградских племянников, в обязательном порядке приезжавших к ней на лето. Набираться сил.
Муж ее, дядя Миша, был мал ростом, тщедушен и бесконечно весел. Когда он открывал рот, предварительно оглядев «зал», мы с восторгом замирали, предвкушая его хохмы. Конечно, так ярко мы воспринимали его в детстве.
