Матабар. II

— нам придется закончить наше знакомство раньше времени, забавный Говорящий. Но не переживай — мы еще увидимся, и ты все мне расскажешь о своем учителе.

Эльф опустил руку, а Ардан в этот момент закончил формировать печать Ледяной Стрелы. Модифицированную. Такую, что могла потреблять столько Лей-энергии, сколько ей отдадут.

А Ардан отдал все, что имел. Четыре луча вспыхнули в его звезде, и та погасла. Но в мире, закружившись веретеном, засияла ледяная спираль длиной в два метра, а толщиной в бедро взрослого мужчины.

Закручиваясь с такой скоростью, что от свиста начало закладывать уши, она выстрелила даже быстрее пули из армейской винтовки.

Оставляя после себя ледяные узоры на остывающей, замерзающей земле, она за доли мгновения достигла эльфа и… упала к его ногам горячей лужей, лишь немного намочившей сапоги ублюдка.

— Первая звезда, парень — не мой уровень, — криво усмехнулся эльф и козырнул шляпой. — До встречи.

Он развернулся и свернул в сторону узкого переулка, ведущего к небольшому ресторанчику.

Ардан остался стоять в банке. И, наверное, он должен был на этом остановиться. В конечном счете — он ведь сделал все, что мог. Закон охоты гласил, что произошедшее — не его охота. Не его беда. Ему нечего здесь искать. Нечего делить. И не имелось никакого смысла и резона отправляться в погоню за куда более могучим хищником, но…

Ардан выругался и посмотрел на свою онемевшую ногу.

— Работай, — рыча, он ударил себя по груди так, будто пытался заставить символ, оставленный клыком Эргара, повторить то, что произошло в прериях.

Но символ молчал. Прилива сил и ярости барса так и не пришло. Лишь боль и ощущение собственного бессилия.

— Ну уж нет, — процедил Ардан, смотря в сторону переулка. — Нет… не так просто… не так просто, ушастая дрянь!

Ардан, сжав зубы так, что десны закровили, сделал шаг. А затем еще и еще. И с каждым разом чувствуя вспышки боли, ножами резавшие разум, он вспоминал. Вспоминал каждый день, проведенный в этой клятой Метрополии.

Вспоминал Эвелесс. Вспоминал Иолая. Аркара. Пятую улицу. Тех Первородных, что пытались его побить в первую ночь. Вспоминал кривые взгляды и смешки, что слышал на улицах города; вспоминал надменные и брезгливые кривотолки студентов Большого.

И во всем этом он слышал крупицы звуков, сливавшихся в далекое эхо чего-то напоминающего имя. Имя неприятное и грязное. Такое, что даже от одного его шороха хочется поскорее отмыться и отодвинуться.