Мажарин

— Платье какое надевать? Банановое, розовое, канареечное, фиолетовое, розовое, красное, лавандовое, ванильное и еще раз банановое? — издевалась, но больше от неловкости, называя цвета, каких у нее в гардеробе нет.

Надо же еще немножко повредничать.

— В горошек хочу платье, — спокойно ответил Сергей.

— В зеленый?

— Если есть в зеленый, можно и в зеленый. А можно не в зеленый горошек, а в кукурузинку.

Или в фасолинку.

Надев платье рубашечного типа в сине-черную клетку, Маринка вышла к

Мажарину.

— Вот. Все, как ты хотел.

Платье в зеленый горошек. Красивое? — покрутилась перед ним.

Задрала подол, ослепляя Сергея стройностью красивых ног, и снова одернула, поправив на бедрах.

— Супер. Иди сюда."

"Она подошла, села на диван на приличном от Мажарина расстоянии, кротко сложила вместе ладони и стала причитать, забыв, что минуту назад была тверда и решительна:

— Сереженька, я не могу, я не хочу, я не пойду… ну пожалуйста…

— Ты пойдешь, — ровно повторил он и, дотянувшись, погладил ее по руке, словно смягчая жестко сказанные слова.

— Пойдем тогда, чего тянуть, — обреченно вздохнула Маринка и нехотя поднялась с дивана.

Не встала, а вытолкнула себя, будто из ямы.

***Поднялись на второй этаж. По ступеням Маринка шагала еле-еле, вздыхала и непрестанно терла запястье.

Бабуля жила все по тому же адресу. Сергей мог купить ей другое жилье, хорошую квартиру поближе к себе, но баба Шура отказывалась, мол, ей и здесь хорошо, она привыкла, все рядом, больница, рынок, можно пешком ходить.

Сережа не настаивал, прекрасно понимая, что пожилого человека сорвать с обжитого места сложно, возможно, даже опасно для здоровья.

Старики с трудом переносят такие перемены, могут и не привыкнуть вовсе. А так, жизнь, слава богу, у бабули-мамули текла своим чередом. Со своими трудностями и радостями. Мажарин тоже, по обыкновению, часто приезжал к ней, помогал или просто проведывал. Наконец-то, как и должно быть, он ей помогал, а не она ему.

Помнил те тягостные и ненавистные дни, когда зависел от нее целиком и полностью.

Ничего сам не мог. Даже до стакана с водой дотянуться.

Невыносимо это — зависеть от кого-то в любой своей потребности.

На самом деле, если кто-то спросит о том времени после избиения, ничего он не расскажет.

Много ли вспомнишь особенного, если все одним днем прожито? Если несколько лет словно в сырой темной яме жил? Ничего не вспомнишь, кроме воспаленного бессилием мозга, липкой паутины боли и изодранных в кровь рук — от безуспешной попытки выбраться.