Мажарин

Оба знали, что поцелуем все не кончится, разобьются они друг в друге, снова дойдут до свихнутых мозгов. Поэтому она пыталась увернуться, а он, уже чувствуя ее губы, все еще медлил.

Когда сомкнулись, притянулись, коснулись друг друга языками, чуть не взвыли оба от влажной сладости. От горячего тока, который потек по губам, языку, в глотку, внутрь, по венам.

Сцепились. Вцепились. Голодные и жадные.

Вот по этому ощущению соскучился. По ее вкусу. Подыхал без него.

Марина, сохранившая еще каплю рассудка, снова попыталась отстраниться.

И снова разозлила его своим действием. Неуверенным, но не оставшимся не замеченным.

— Не нравится? А раньше тебе нравилось. Забыла уже?

— Нет. Не забыла. Все помню. Все. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я тебя ненавижу. Не-на-ви-жу, — прошептал горячо.

Бешеная волна внутри поднялась, кровь забурлила. Встряхнулось пережитое.

Или себя ненавидел?

Себя. Потому что надо быть полным идиотом, чтобы после всего, что между ними произошло, притащить ее к себе домой.

— Я знаю, — прошептала в ответ, вдохнув его боль, которой обдало, как ледяным ветром. —

Знаю, что ненавидишь.

Пила с языка, вдыхала полной грудью его ненависть. Травилась ею. Облизнула губы, и Сергей приник к ней другим поцелуем, разрывая душу неуместной нежностью. Ненужной. Убивающей. Прижался ко рту сильнее. Сильнее вдавился в ее рот, скользнул в глубину, по языку по горячему.

Себя ненавидел больше. За то, что так и не смог от нее отказаться.

Нет, теперь сильнее болел. Хотел быть с ней, несмотря ни на что. И это «несмотря ни на что» разрушало его изнутри. Убивало. Разрывало.

Оставить ее себе… Уничтожить… Бросить все и уйти…

— Хочешь сделать мне больно?

— Наверное.

— Давай.

Марина тогда стала для него всем, всем для него и осталась. Семь лет назад верил, чувствовал, что она принадлежит только ему.

Что она Его — каждой клеточкой своего тела.

Вся Его — и душой, и мыслями.

Не избавился от этого безнадежного и лживого ощущения даже сейчас. Не сумел вырвать из себя. Поэтому со звериной жадностью целовал ее, хотя не собирался. Знал, что не нужно. Все равно не насытится. Плохо будет потом.

Потом тоска…

— Все помнишь, говоришь? Я хочу тебя.

— Сережа…

— Помнишь?

— Ты мне постоянно это говорил.

— Сильно. Глубоко. Помнишь?

— Сережа, прекрати!

Не могла это слышать. Потому что сама хотела, наверное, больше, чем он.