Наблюдаю за его движениями, готовая в любой момент дать отпор, хотя ни разу в жизни отец не сделал мне ничего плохого.
– Ему и не следует знать, – отрезает и впечатывается в меня взглядом. Тон предполагает, что перечить нельзя.
А я и не собиралась.
Стасу нет до меня уже дела. Наигрался.
Если бы он только сказал хоть слово в свое оправдание.
– Я ненавижу его, – шиплю тихо себе под нос.
– А ребенка и родим, и воспитаем. Белинский он, – слова отца действуют успокаивающе.
Я боялась услышать от него то, на что никогда не пойду.
Боялась, что он поставит меня перед выбором.
Его ненависть к Аверину-старшему едва ли превышает мою к Аверину-младшему, но любовь к своей дочери оказалась сильнее.
Поверх кофты укутываюсь в плед и снова сворачиваюсь калачиком. Короткий разговор высосал всю скопившуюся с трудом энергию.
За окном льет дождь. Август. Прошло несколько недель с того злополучного выпускного. Тридцать два дня, если быть точнее. Тридцать два долгих дня, которые пролетели в одно мгновение.
От Стаса не приходило ни одно сообщение, и я никогда не признаюсь родителям, что ждала.
Очень ждала, а потом… выжгла свою влюбленность.
Он играл, а я приняла в этой игре участие. Проиграла, потеряла себя, взрастила ненависть, забеременела и через семь месяцев у меня будет малыш, о котором Аверин уже никогда не узнает.
– Пойдут слухи, Саш, – обеспокоенный тон папы запускает новую волну вины перед родителями, – нужно быть готовой.
– Плевать. Пусть думают что угодно. Ребенок мой, Стас ни при чем.
– Учеба… – перебивает.
Осознание надвигающегося кошмара провоцирует сильную тошноту.
– Да поможем, не переживай, – встревает мама, хотя по глазам вижу, идея скрыть ребенка от Аверина ей категорически не нравится. Она вообще очень честный человек. Удивлена, что отец согласился, по сути, врать всем.
– О ребенке думай. И это… мать, к врачу ее запиши. Я в ваших женских делах не понимаю.
Первый раз за последние дни чуть усмехаюсь. Папин тон пропитан переживанием, когда я так боялась услышать разочарование в его голосе.
– А того парня я найду, Сань. Он получит у меня по заслугам.
Папа говорит о Рамиле. Странно, что у меня нет на него ни злости, ни ненависти. Все направлено на Аверина. К Раму я чувствую только жалость вкупе с тотальным равнодушием.
– А Стас, он… – начинаю говорить.
– С этой минуты в моем доме я запрещаю упоминать имя этого человека! – выкрикивает.
Вжимаю голову в плечи.
– Ни имени, ни фамилии. Его не существует. Ясно? – обращается ко мне.
