Презрительно обвожу родительский дом взглядом и понимаю, что ничего не чувствую. Сухо и холодно все внутри. Также быть не должно?
Мы переехали в этот дом, когда я был еще ребенком. Сколько тогда мне лет исполнилось? Семь? Восемь? Должны какие-то там фотографии на стенах висеть, кубки, которые я выигрывал на соревнованиях, стоять. Да вкусно пахнуть, блядь, должно.
В этом месте нет ничего. И пахнет… пустотой.
Быстро раздеваюсь и сразу иду к отцу в кабинет. По телу волна привычной дрожи прокатывается. Она смешивается с дикой ненавистью, которая, как комок, застревает в желудке и не переваривается.
Заношу руку над дверью и собираюсь постучать. Как всегда требовал отец. Иначе «Ты что себе позволяешь, щенок».
В тот единственный вечер, как я вошел к отцу без стука, он выволок меня за шкирку как котенка, который обоссал его пару дорогих туфель.
– Пройду? – официально спрашиваю, а самого на штыки подвешивает от услужливости, к которой он так привык.
Выдрессировал.
– Опоздал, – скупо отвечает.
Сжимаю ладони в кулак, пока запястье не заныло от напряжения.
Дышу через раз, стараюсь справиться с той лавиной чувств, которые вспыхивают в груди при виде отца.
Он раскинулся на кресле. Чувствует себя удобно, может, ждет, что сейчас я раскланяюсь перед ним.
Мне всегда казалось, что эта его игра во взрослого и ребенка не просто затянулась, она кажется уже смешной. Если бы я не знал, чем она иногда заканчивается.
Даже в двадцать два года я испытываю страх перед родным отцом – Авериным Андреем Витальевичем.
Ему все равно на мои ценности в жизни, на моих друзей, чем я занимаюсь в свободное время. Да ему тупо насрать.
Если дело не касается денег. А я его инвестиция, его деньги. Вклад, блядь, с гигантскими процентами.
– Садись, – грубо приказывает.
Прикрываю глаза, борюсь с самим собой. У меня пока нет иного выхода, кроме как подчиниться. Хотя глаза затмевает желание сначала врезать ему, а потом свалить и никогда не видеть этого человека.
Но у нас был уговор. И в отличие от отца я держу свое слово и не нарушаю его.
– Тебе осталось учиться несколько месяцев. Затем диплом.
– Я знаю, – без эмоций отвечая, уже прекрасно понимая, о чем будет разговор.
– Тогда какого хера ты прогуливаешь занятия? – узкие щели, в которых видны его крошечные глазки, наливаются гневом.
Губы сплющиваются, а щеки покрываются красными пятнами. Раньше я опускал свой взгляд, потому что смотреть на меняющееся лицо отца было невыносимо. Как стоять и с закрытыми глазами ждать выстрела.
