Климов сидел строгий, в застегнутом на все крючки кителе. Он даже воротник не расстегнул.
По комнате шагал из угла в угол Копытин, продолжая, видимо, давно начатый спор:
— …Ты говорил о чести, Алексей, о совести. Твой отец погиб в Порт-Артуре, и учился ты на казенный счет. А дальше что ты видел? Строй, нищенское жалованье подпоручика. Сорок три рубля. Из этих денег ты еще платил за гимназию.
— Я честно служил, Виктор.
— Так я же не обвиняю тебя. Но вспомни, когда ты пришел свататься к Ольге Васильевой, ее папенька отказал тебе.
Почему? Да потому что ты нищая пехтура.
— Ты не смеешь так говорить о Григории Нилыче, просто Ольга любила другого.
— Ах, как это романтично. Прямо сочинение мадам Чарской. Только почему же месье Столбов, жених Олечки, сын мануфактурщика Столбова…
— Прекрати, Виктор, — Климов вскочил. — Немедленно прекрати.
— Ах, вам не нравится, господин штабс-капитан, ну простите, простите великодушно.
— Для чего ты начал этот разговор, Виктор? Изволь объясниться.
— Вот, — сказал Копытин, — мы и добрались до сути.
Гнал ветер по Долгоруковской редких прохожих, раскачивал тусклые фонари. Плясал снег в слабом желтом свете.
Приплясывал на тротуаре постовой милиционер. Засунул руки под мышки, грел пальцы. Время к ночи, а наган в холодной руке не слушается.
Снопом света ворвались на улицу автомобильные фары. Осветили постового.
— Постовой, — крикнул шофер. — Как нам лучше к Пресне проехать?
Шагнул милиционер к машине.
Три выстрела отбросили его к стене. И он упал на спину, широко раскинув руки по снегу.
На Лесной у магазина Капонадзе лежит у стены убитый милиционер. Уходит в темноту машина…
Двое в шинелях со звездами на фуражках барабанят в двери магазина. Гудит под ударами дверь.
— Открывай! Открывай, гад!
— Кто? Кто там? — робко из-за дверей.
— Телефон есть?
— Есть.
— Звони в ЧК.
Ревут на темных улицах автомобильные моторы. Сухо рвут выстрелы темноту. Падают на землю люди в шинелях, в черных пальто, в ватных куртках с милицейскими повязками на рукавах.
Смолк граммофон, словно подавился.
В дверном проеме возник Лапшин.
И увидел Алексей Климов совсем другого человека. Исчезла угодливая улыбка. Опасный стоял человек. Неожиданный.
— Что ж, Алексей, не столковались мы с тобой.
— Ты этот портсигар и перстенек, Витя, тоже в налете взял? — Алексей взял в руки золотой портсигар Копытина, покрутил. — Вот видишь, — он щелкнул крышкой, — монограмма-то затерта, только герб остался.
— Ты, чистоплюй, жил нищим и сдохнешь нищим.
